Часы тонким звоном пробили девять раз, и Марья Павловна вздрогнула и подняла глаза. "Неужели уже девять? -- с удивлением подумала она. -- Однако!" -- Она слабо улыбнулась при мысли, как скоро прошло время. Сегодня она обедала одна -- Николай Сергеевич был где-то на званом обеде -- и потом, взяв книгу, взобралась с ногами на кушетку, против камина, на свое любимое местечко. Но книгу она только раскрыла: как-то не читалось нынче. Она задумалась, и вот в этих думах незаметно прошли два часа.
О чем же она думала? " Ах, да..."
Темные, тонкие, хорошо очерченные, брови Марьи Павловны нахмурились, и она с капризной миною избалованного ребенка произнесла вслух: "Хоть бы Коля скорей пришел... И что он так долго там делает? Подумаешь, право..." -- но вдруг смолкла, и взор ее красивых глубоких глаз застыл и сделался неподвижным. Она смотрела вглубь себя, и то, что она там увидела, ее ужаснуло. Она ясно увидела, что она сейчас солгала, что именно теперь она не только не хочет видеть Николая Сергеевича, но что его присутствие было бы ей неприятно. "Неприятно? Разве это возможно? Как может это быть?!" -- с ужасом думала она. Лицо ее мучительно сморщилось. Она продолжала пристально всматриваться в то, что происходило внутри нее, и вдруг, всплеснув руками, с отчаянием выговорила: "Да что же это наконец?.. Господи, что это со мною делается?!"
А вопрос этот, роковой вопрос: "Да что же это такое?" -- появился теперь не вдруг и не случайно. Марья Павловна уже давно чувствовала, что где-то там, внутри нее, в самой глубине ее души, мучительно копошится что-то неопределенное, хотя в то же время очень страшное. Но, благодаря именно неопределенности этого "что-то", Марье Павловне до сих пор удавалось с ним справляться довольно легко. Она старалась его не замечать, не думать о нем. И вдруг теперь это старательно сдерживаемое "что-то" стремительно выскочило наружу и вылилось в форму вполне ясного и определенного вопроса: "Да что же это такое?" И, что всего хуже, вопрос этот требовал немедленного и не менее ясного ответа; но ответ получался -- Марья Павловна скорее чувствовала это, нежели понимала -- такой ужасный, такой невозможный, что лучше, в тысячу раз лучше было умереть, чем так на него ответить.
Во всем виновата сегодняшняя встреча. Не будь ее -- и мучительное "что-то" еще долго лежало бы там, в глубине, заявляя о своем существовании лишь по временам, да и то слабо. Но эта встреча...
День был чудный, хотя морозный, но солнечный и тихий. Марья Павловна, совершая, по обыкновению, свою утреннюю прогулку, прошла Летним садом и вышла на Набережную. Там никого почти не было, и Марья Павловна, чувствуя себя сегодня как-то особенно бодро и весело, вполне наслаждалась прогулкой. Дойдя до Зимнего дворца, она хотела повернуть назад, но, взглянув перед собой, увидела вдали мужчину высокого роста, в барашковом пальто и такой же шапке. Он шел ей навстречу и, хотя был еще далеко, и нельзя было разобрать его лица, Марья Павловна тотчас же его узнала. То был ее муж Владимир Петрович. Сердце ее усиленно забилось, и она невольно замедлила шаг. А он уже близко, но ее не замечает, идет с опущенной головой, и Марья Павловна свободно может его разглядывать. Она не видела его около двух месяцев и сразу заметила, как сильно он изменился. Он побледнел, осунулся, глаза его ввалились. Он шел сгорбившись, засунув руки в карманы пальто и глядя себе под ноги, но шагов за десять до Марьи Павловны поднял вдруг глаза, увидел ее и, как вкопанный, остановился. Лицо его вспыхнуло, приняло растерянное выражение. Он сделал было движение, чтобы перейти улицу, но потом оправился и, поравнявшись с Марьей Павловной, поднял вежливо шапку и даже улыбнулся. Но такою жалкою, несчастною вышла эта улыбка, что Марья Павловна внутренне похолодела. И теперь ей все еще мерещится эта улыбка, и в груди ее поднимается бесконечная жалость к покинутому мужу. Но это и ужасно. "Не буду, не буду, не хочу!.." -- беспомощно шепчут ее губы. Она не хочет об этом думать -- напрасно. Теперь она не может об этом не думать, и, наперекор ее воли, доставляя ей в одно и то же время и почти невыносимое страдание и какое-то жгучее наслаждение, одна за другой проносятся перед нею картины прошлого, -- того прошлого, которое так еще недавно казалось совсем забытым и похороненным.
Жаркий летний день... Широкая аллея вековых лип... Она сидит на скамейке, и рядом с нею Владимир Петрович -- молодой, красивый, влюбленный. Она скоро-скоро дышит... Она только что прибежала и запыхалась, -- прибежала тайком ото всех, потому что ее бранят за то, что она слишком часто остается вдвоем с Владимиром Петровичем, говорят, что это неприлично. А ей все равно. Что же делать, если она не может?.. И хотела бы -- да не может... Если ее влечет к нему какая-то непреодолимая сила... И вот он наклоняется к ней и с бесконечной любовью во взоре говорит прерывающимся от волнения голосом: "Теперь вам уж нечего меня бояться и от меня бегать... завтра приедет моя мать и будет просить вашей руки". И она не удивляется, -- не удивляется тому, что он даже не спрашивает, любит ли она его и хочет ли быть его женой. К чему? Это так ясно и без слов. Она молчит и только крепко-крепко сжимает его руку... А он привлекает ее к себе, и губы их встречаются в первом, долгом-долгом поцелуе.
Потом -- радость, радость и радость -- радость без конца... одна только радость. Полное счастье, без всякой тени... Заграничное путешествие -- какой восторг! Зимою -- в Петербурге, летом -- в деревне... Жизнь, полная света и любви... И так шесть лет... целых шесть лет!..
И вдруг какой-то туман, что-то странное, непостижимое... Она полюбила другого. Как могло это случиться? А Володя? Она не знает, ничего не знает... Володи тогда не было... Был какой-то совсем чужой человек... И борьбы не было... Так просто... Пришел, тот, "другой", взял ее за руку, сказал: "Пойдем", -- и она пошла... А Володи не было... Если бы Володя был, разве могло это случиться? Ничего не было, кроме того, "другого". Другой сказал: "Пойди, скажи мужу", -- и она пошла. И ничего она не чувствовала, жалости -- и той не чувствовала... Скорей бы только кончить, избавиться... Что она говорила, как говорила -- не помнит. Помнит только, как он побледнел, схватился рукой за ворот рубашки, точно его душило, а другой махнул, чтобы она шла прочь. Уже уходя, у дверей, она услышала хриплый, сдавленный голос: "Завтра... потом..." -- и была рада, что все так скоро и хорошо. Только вот изредка что-то неприятное копошилось в душе... Но она старалась не думать -- и оно пряталось... А теперь? Боже мой, Боже мой! Как вынес он это? Как он страдал, страдает!.. Бедный, бедный!.. Она помнит: года два назад она заболела серьезно... Доктор говорил -- есть опасность... Он нянчился с нею, как с ребенком, ночи напролет просиживал... И вот как-то раз она очнулась -- узнала его. Как он обрадовался; сказала ему, чтобы он шел спать, что он так сам заболеет... А он припал к ее руке, на глазах слезы: "Радость моя, жизнь за тебя отдам!" И отдаст, она знает, что отдаст... А она? Что она сделала? За такую-то любовь... Все, все забыла, обманула, бросила!.. Володю бросила?!. А тот, "другой"?.. Что теперь делать?.. Ведь она и того любит... Любит? Двух сразу любит?.. Господи!..
Марья Павловна застонала. Она страдала невыносимо. Лицо ее горело, глаза блестели лихорадкой. Минутами ей казалось, что она бредит, что все это лишь ужасный кошмар, и стоит только захотеть -- и он пройдет. Тогда она схватывала книгу, старалась читать, но книга вываливалась из рук; вскакивала и начинала ходить, но и это не помогало. Она не могла уйти от своих мыслей. Голова ее кружилась, а сухие, страдальчески-сжатые губы шептали: "Что делать?" -- все чаще и чаще, все тоскливее и тоскливее.