Я стоял на вырубке, выступавшей мысом между двумя оврагами. Место было удобное: мелкие кусты, покрывавшие как вырубку, так и склоны ближайшего оврага, не могли мешать выстрелу: я видел хорошо весь овраг, и мне стоило сделать несколько шагов вправо, чтобы так же хорошо видеть и другой. Прямо передо мною вырубка отлогим спуском переходила в частый, довольно крупный березняк, низом которого шли мои два охотника с гончими. "Ну, доберись, собаченьки, доберись! Ого-го!" -- гулко раздавался оттуда, переливаясь в спокойном воздухе, высокий фальцет охотника Трефилова. "Эх, тут! Тут был! Тут запал!" -- вторил ему резкий голос мальчика Бычкова. Вдали чуть слышно отзывалась гончая; но ни собаки, ни охотники не обращали на нее внимания. Отзывался Орало, собака с хорошим чутьем, но большой путаник: найдет чуть не вчерашний след и путается на нем без конца.
Охота не клеилась. Мы ходили уже часа три, а не подняли ни одного зайца; ходили по оврагам, окруженным озимыми полями, служившими притоном русакам, и хоть бы одна собака тявкнула. А бросать охоту не хотелось -- уж очень хорош был день, -- один из тех дней, которыми изредка дарит нас поздняя осень. Солнце не грело, а ласкало теплом; но в тени, по траве и у корней деревьев, серебрился еще утренний иней. Опавшие листья то нежили ногу мягким ковром, то назойливо под нею хрустели, коварно выдавая каждый шаг, каждое движение. На их грязновато-сером фоне кое-где выделялись, веселя глаз, зеленая травка и мох, покрытые тысячами блесток растаявшего инея, и лучи солнца, играя в них, ярко горели и переливались разноцветными огоньками. Было тихо. Лишь на самых верхушках берез чуть заметно дрожали пучки желтовато-красных свернувшихся листьев. Пахло мокрыми листьями, старыми пнями, сырой землей. Свободно дышала грудь воздухом, полным свежести и бодрой силы, и не хотелось уходить, а все бы так и стоял, да смотрел, да любовался... Природа большая кокетка: даже перед смертью она прихорашивается и пленяет роскошью своего погребального наряда.
"Вот сейчас они должны повернуть направо, -- думал я, прислушиваясь к удалявшимся голосам охотников. -- Если и тут ничего не подымут, надо будет перейти в Рябинки. Досадно". Я вынул портсигар и стал закуривать; но, взглянув направо, увидел зайца, быстро мелькавшего в кустах, шагах в шестидесяти от меня. Портсигар и папироса полетели в разные стороны, я вскинул ружье, нажал спуск -- прекрасно! -- курки оказались невзведенными... Ругнув себя за оплошность, я стал называть собак. Первою явилась моя любимица -- Громишка.
-- Тут, тут, Громишка, тут!
Громишка натекла на след, несколько раз тихонько взвизгнула и потом залилась тонким, захлебывающимся голосом. К ней подвалили другие собаки, и воздух застонал от громкого, дружного гона. Я различаю ясно голоса. Вот тонкий, чистый, звенящий, как колокольчик, дискант Галки, -- она ведет передом. Вот резкий, однотонный на средних нотах, голос Заливая; вот похожий на него, но только более низкий и более короткого темпа голос Громилы. Несколько отстав от стаи, в хвосте ее, идет Сорока; она -- хромая и не поспевает за другими. Сорока тявкает отчетливо и мерно. А над всеми этими голосами, в одно и то же время и господствуя над ними и аккомпанируя им, носится низкий, звучный бас Бушуя.
Не двигаясь с места, с наслаждением слушал я милые звуки. Идти на гон не стоило: все равно заяц, давая круг, должен был вернуться одним из оврагов.
Вдруг гон, как ножом отрезанный, разом оборвался, и в наступившей тишине из березовой рощи еще вдали, но быстро приближаясь, раздался сильный, с заливом, голос Оралы. Он шел старым следом. "Ну, этого еще не доставало! -- с досадой подумал я, -- Еще тех спутает".
Прошло несколько минут томительного ожидания. Орало был уже близко; но тут снова зазвенел голос Галки, мигом подхватили остальные, и прерванный гон возобновился с новой силой: но теперь он повернул назад и направлялся на меня. Я придвинулся к самому краю оврага и замер в ожидании.
Но что это? На противоположной стороне, прямо против меня, показались собаки и стали быстро спускаться. "Как это я прозевал? Занялся Оралой, а заяц и прошел... А, да вот он и сам, этот негодный путаник".
Выскочив из березняка, Орало остановился, насторожил уши, прислушался и потом со всех ног бросился на голос стаи. "И то хорошо! Перестанет по крайней мере смущать других".