Гончие тронулись. Орало сделал движение, собираясь за ними следовать: но, приподнявшись, тотчас упал и опять принял прежнее положение.
Я подошел к нему шагов на десять и прицелился.
В эту минуту собака подняла голову, взглянула на меня и снова ее опустила.
О, этот взгляд! Не забыть мне его никогда!..
Я торопливо нажал спуск. Раздался выстрел, и, высоко подпрыгнув, точно подброшенный пулею, Орало вскочил и с пронзительным воем бросился к лесу. Он бежал как-то боком, странными скачками, нагорбив спину, на которой шерсть поднялась щетиной, и около опушки сунулся в куст.
-- Готов! -- в один голос и с видимым, как мне показалось, облегчением проговорили охотники.
А я... я положительно страдал, и вместе с тем меня непреодолимо тянуло еще раз взглянуть на собаку, убедиться, она на самом деле "готова".
Орало лежал на боку, широко раскрыв пасть, из которой вывалился длинный язык; под лопаткой зияла большая, длиною с ладонь, рана, обведенная красным кровяным кольцом; дыханье было коротко, хрипло и прерывалось резким клокочущим шумом в горле, который постоянно усиливался и, когда я отходил, был слышен на порядочном расстоянии.
На обратном пути Трефилов, словно догадываясь о моем состоянии, говорил все время про то, какая Орало была скверная собака, что его давно следовало повесить, что я очень хорошо сделал, застрелив его, так как таким образом гораздо меньше возни, и т. д.
На лестнице меня встретила жена обычным вопросом: