-- Ну, что, много убил?
-- Собаку убил, -- угрюмо ответил я.
-- Как собаку?! -- с ужасом воскликнула она.
-- Оралу убил...
-- Ах, Оралу... Так бы и сказал, а то я думала, нечаянно какую-нибудь подстрелил.
"Вот и она также не находит в этом ничего особенного, -- думал я, раздеваясь. -- Да и что тут, в самом деле, такого! Убил собаку -- экая важность! Все это одна лишь глупая сентиментальность... Распустить себя в этом направлении очень легко и тогда можно Бог знает до чего дойти. Начнешь, чего доброго, чувствовать угрызения совести после каждого убитого бекаса, а потом, пожалуй, и после каждого съеденного цыпленка или куска говядины... Как все это мелко и пошло..."
Так говорил я самому себе, стараясь успокоить возмущенное чувство доводами, казавшимися вполне правильными и логичными. Да они и в действительности были правильны, но только... Но почему же тогда -- хотя времени прошло с того немало -- мне и теперь по ночам случается вдруг просыпаться от ужасного, душу раздирающего воя? Он звенит у меня в ушах, этот вой, и я вижу, ясно вижу вопросительный, страдальчески-- покорный взгляд, словно говорящий мне: "Ну, что ж? Кончай, раз уж начал... Но только -- за что... за что?.."
Впервые: журнал "Нива", No 25, 1913 г.