Эта идея исходила из шеи бандита — из этой железы, где он почерпнет фермент для омоложения старого негра — и тиранила его. Все остальное было неважно. Существовала одна только эта железа, из которой родится его слава и увенчает все его работы. Она преследовала его все дни и ночи. Если он улыбался за столом, то не шутке Жюльена и не милой выходке сына, а той мысли о победе, которую поможет ему одержать над врагами железа каторжника. Если он протягивал гаванны бандиту или если прерывал свой обед для того, чтобы отнести ему тарелку лакомств, то все это внимание относилось не к человеку, а к железе, которую он рано или поздно извлечет.
Как хищник, выжидающий удобного момента, чтобы броситься на свою добычу, так кружил он вокруг этого человека, с той разницей, что он с помощью рассудка подавлял свое нетерпение, уверенный, что момент настанет, что надо быть наготове. Боясь повредить успеху своих планов преждевременным открытием их, он старался объяснить правдоподобной причиной то внимание, которое он уделял каторжнику.
— Ведь можно написать книгу о его приключениях!
Он любил повторять, что бандит представляет великолепный объект для психологических наблюдений, и что он находил истинный отдых в анализе умственных способностей бандита и в возможности, благодаря его исповеди, восстановить развитие преступности в совершенно нормально одаренной натуре и тот регресс, который он сделал в сторону совершенно первобытной бессознательности. Доводя до конца свою хитрость, он показывал записную книжку, куда будто бы изо дня в день заносил заметки. Но из строк, которыми он забавлял слушателей, читая извлечения из тетрадки, выступала щитовидная железа человека, вернувшегося в дикое состояние. Она зажигала его нетерпением, которое росло вместе с ожиданием. Она диктовала ему планы действия, которые он долго обдумывал и отбрасывал один за другим. Но приступы временного раздражения рассеивались под ударами навязчивой идеи, которая настойчиво сверлила его мозг.
— Час придет, час придет!.. Он должен притти.
Он обдумывал случай какой-нибудь тяжелой болезни, которая свалила бы каторжника и предоставила бы его скальпелю ученого. Но несчастный бродяга жирел у всех на глазах с тех пор, как зарубцевавшиеся раны позволяли ему свободно бродить по лесу, откуда вместе с собранными травами приносил ненасытный аппетит. Потом другое предположение пленило внимание ученого. Браво, во время какой-нибудь экскурсии, может быть укушен змеей... Нет, каторжник сумеет уничтожить действие яда, потому что, по словам капитана, он изучил целебную силу трав во время долгого пребывания среди индейцев...
— Час настанет. Он должен настать.
Он облюбовал другой план. Вызвать болезнь, от которой свалится этот человек, и которая вызовет вмешательство скальпеля. Мольбы Жозе-Мария становились с каждым днем все настойчивее. Когда же Великий Белый вернет ему молодость, как вернул ее собаке? Каждый раз, когда он выходил на террасу, он слышал голос старика, который требовал своей доли волшебного лекарства и выражал ученому свою детскую веру в него. Он обдумывал этот план со всех сторон и, наконец, одобрил его: искусственная болезнь доставит ему драгоценную секрецию этой железы, которую он начинал уже рассматривать как нечто свое, как свою собственность.
Но какова будет эта болезнь? Необходимо выбрать такую, которая позволит применить хирургическое вмешательство и не повредит общему состоянию пациента. Сначала ему казалось, что он очень легко разрешит эту деталь, порывшись в памяти или перелистав свои медицинские учебники, но он скоро убедился в том, что число болезней, отвечающих его требованиям, очень ограничено. Однако, он продолжал свои поиски и улыбался своим затруднениям, так как был уверен, что час настанет, что он уже близок.
Спустившись из лаборатории, он всегда заходил к каторжнику, помещавшемуся на башне. Он всегда находил для него несколько любезных или шутливых слов и умел льстить его честолюбию. Профессор проявлял удивительную силу притворства, умея во время опустить ресницы и скрыть свирепый огонек, зажигавшийся в глазах. Но случалось, что он не соблюдал этих предосторожностей, и Браво, внезапно поднимая голову, два дня подряд поймал на себе странный взгляд профессора, пронизывающий его шею. Во второй раз машинальным жестом он провел рукой под подбородком, как будто застегивая воротник. Настойчивость этого взгляда начинала его раздражать.