— Разрез скальпелем и готово. Дело двух-трех минут — и вся боль снята, как рукой!
— Ну, нет, — проворчал Браво: — лучше я издохну, чем дам себя кромсать.
— Но ведь вас усыпят, вы ничего не почувствуете.
— Я попробую полечиться травами, мне это больше нравится.
Его травы очень скоро ухудшили дело. Опухоль сделалась величиной с куриное яйцо, и бандит непрерывно стонал. Зоммервиль, навещавший его несколько раз в день, разжалобился и объявил, что эти стоны раздирают его душу. Он ласково уговаривал его, как бескорыстный друг, желающий положить конец его страданиям и вылечить его.
— Ведь, это же неблагоразумно, друг мой, — из-за пустяшной операции вы подвергаете себя риску смерти. Ведь, такой карбункул, если его плохо лечить, приведет к заражению крови.
— Как жжет! — рычал бандит: — как будто кто-то сверлит мне затылок.
— Это дело двух минут, самое большое. Я вас уверяю, что вы ничего не почувствуете. Я сам прошел через это.
Наконец, впавший от боли в отчаяние, бандит сам начал умолять об операции и план действий, созревший в малейших деталях, развернулся, как часовая пружина. Шарль Зоммервиль выразил желание поесть свежей рыбы, и Жюльен весело отправился на рыбную ловлю, где он обыкновенно проводил целый день. Оставшись один с Алинь, Зоммервиль сказал ей, что она может сообщить Жозе-Марии великую новость, потому что он в следующий же час возьмет фермент молодости у каторжника, чтобы ввести его в организм старого негра. Он прочел в ее глазах отсутствие решимости и вспылил: чего она боится? Ведь, уже у них на руках масса доказательств тому, что пересадка ферментов, произведенная в хороших асептических условиях, не влечет за собой смерти оперированных. Бандит потеряет несколько лет своей молодости, потеряет свою силу — велика важность, а все преступления, которые он совершил! А человеческие жизни, которые он свирепо пожертвовал своим страстям!
Пока Маренго и Ляромье переносили ревевшего от боли пациента на походную кровать, водворенную в лаборатории возле стола, где на белой скатерти были расставлены инструменты и чашки, Зоммервиль успел выйти на площадку и проникнуть в комнату старого негра, который, уж поднявшись на своей постели, целовал руки Алинь, тихонько отстраняя собаку, требовавшую свою долю ласки. Благодарность и радость светились в его влажном взгляде, которым он глядел на Великого Белого, согласившегося вернуть ему назад молодость.