-- Да, отецъ. Я уничтожилъ всѣ свои картины нечистаго содержанія, конечно, не для того, чтобы начинать новыя. Да если бы я и хотѣлъ, то не могу, отецъ. Я это пробовалъ и когда дьяволъ начиналъ искушать меня, я старался сдѣлаться прежнимъ Сандро, но это уже не удавалось мнѣ.
-- Ты съ ума сошелъ. Художникъ, знающій свое дѣло, какъ ты, можетъ быть, чѣмъ хочетъ. Позволь мнѣ сказать тебѣ, Сандро: ты дурной сынъ. Господь Богъ сжалился надъ нашей бѣдностью и посылаетъ намъ случай заработать деньги, а ты его отвергаешь. Да, ты плохой сынъ и плохой христіанинъ.
Съ этими словами онъ вышелъ изъ комнаты, махая руками. Сандро остался одинъ и съ грустью сталъ думать о себѣ.
Его фантазія походила теперь на планету, сошедшую съ своей орбиты. Онъ, видимо, потерялъ путь къ красотѣ. И вотъ вмѣсто того, чтобы истощаться въ усиліяхъ постичь убѣгающій отъ него персоналъ, онъ прильнулъ къ величайшему изъ художниковъ Данте-Алигьери. Онъ не писалъ больше картинъ, онъ довольствовался тѣмъ, что дѣлалъ иллюстраціи къ "Божественной" Комедіи, терпѣливо стараясь воплотить при помощи своего искусства величавые образы этой поэмы.
Прошло два года.
Майскій вѣтерокъ тихо колеблетъ красивые кедры въ саду Торриджіани. Изъ земли бьетъ небольшой ручеекъ. Его вода стремится сначала по блестящимъ камешкамъ, покрытымъ мохомъ. Затѣмъ наклонъ внезапно обрывался, и длинными свѣтлыми нитями она падала въ обсаженный цвѣтами водоемъ. Трава кругомъ была такъ нѣжна, словно на райскихъ лужайкахъ Анжелико, на которыхъ кружатся въ танцахъ блаженные и ангелы, держа другъ друга за руки.
Возлѣ этого маленькаго водопада стоятъ двѣ юныя фигуры -- Беатриче Торриджіани и Джани Альдобранди. Уже минуту стоятъ они вмѣстѣ, но не сказали еще ни слова. Кажется, они боятся говорить. Это странно. Вѣдь это друзья дѣтства, мысли которыхъ, едва распустившись, становятся общими.
-- Беатриче!-- говоритъ наконецъ Джапи.
Онъ уже не смѣетъ называть ее, какъ прежде, уменьшительнымъ именемъ Биче.
-- Беатриче, я пришелъ проститься съ вами.