-- А потомъ?
-- Потомъ! Я не видалъ ее цѣлые мѣсяцы. Когда же я ее встрѣтилъ, я погибъ. Ея лицо настолько измѣнилось для меня, что я едва ее узналъ. Она отвѣтила на мой поклонъ какъ-то принужденно. На этотъ разъ ее сопровождала ея мать, и я видѣлъ, какъ онѣ обмѣнялись нѣсколькими словами, которыхъ я не слышалъ. Черезъ нѣсколько времени я опять съ нею встрѣтился. Она шла съ подругами вдоль Арно и направлялась прямо на меня. Я робко поклонился ей. Соколиные глаза отвернулись отъ меня, губы сложились въ нетерпѣливую и презрительную гримасу. Мнѣ показалось, что солнце померкло. Я вернулся къ себѣ, шатаясь, какъ пьяный, заперся въ своей комнатѣ и плакалъ до вечера. Ободрившись немного, я сообразилъ, что она не стала бы меня слушать, если бы я вздумалъ съ нею заговорить, и потому я написалъ ей. То было письмо, которое могло бы взволновать каменное изображеніе Св. Дѣвы на алтарѣ, Сандро. Одинъ изъ моихъ друзей былъ вхожъ въ домъ Джинори. Я убѣдилъ его всякими мольбами отнести мое письмо Фьяммѣ. На другой день онъ принесъ мнѣ его обратно: оно не было даже распечатано. Отвѣта я такъ и не получилъ. Понимаешь ли ты теперь, почему я не хотѣлъ принимать участіе въ этомъ турнирѣ? У меня не было дамы, рыцаремъ которой я могъ бы быть.
-- Но она ужъ слишкомъ горда...
-- Нѣтъ, нѣтъ! Послушай, Сандро. Я люблю Фьямму. Она оправдываетъ свое имя. Это пламя, которое сжигаетъ Мою жизнь. Понимаешь ли ты, я люблю ее...
Раздавшійся шумъ прервалъ ихъ разговоръ. Показался отрядъ участниковъ турнира. При входѣ на ристалище стояли дѣвушки, одѣтыя въ бѣлыя платья, и герольды въ красныхъ камзолахъ. Двадцать трубъ поднялись высоко къ небу, словно длинные тонкіе цвѣты съ золотыми чашечками. Изъ нихъ понеслась цѣлая буря звуковъ. Всадники выѣхали на арену. Они ѣхали на бѣлыхъ и вороныхъ лошадяхъ, на головахъ которыхъ развѣвались перья. Оружіе ихъ было украшено чернью и блестѣло, словно чешуя великолѣпнаго дракона. Передъ каждымъ изъ нихъ шелъ оруженосецъ, несшій знамя. Сандро узналъ то, которое онъ дѣлалъ: на немъ была Паллада, державшая Горгону. Его несли впереди самаго знаменитаго борца, владыки флорентійской молодежи Джуліано Медичи.
Всадники сошли съ коней. Рѣзкія трубы смолкли. Хоръ дѣвушекъ запѣлъ гимнъ любви. Каждый изъ участниковъ турнира шелъ по ристалищу, чтобы привѣтствовать избранную имъ даму. Джуліано шелъ первымъ. Онъ былъ высокаго роста и отличался величавой и мужественной внѣшностью. Въ его латахъ съ блестящими полосками отражалась голова Горгоны, вычеканенная на нагрудникѣ. Его шлемъ изображалъ львиную голову.
Привѣтствуемый аплодисментами и криками, юный герой преклонилъ колѣно передъ женщиной, которая, очевидно, была царицей праздника. Она сидѣла подъ балдахиномъ, который былъ задрапированъ матеріями и напоминалъ собою тронъ. То была Симонетта Каттанео, супруга мессера Марка Веспуччи.
Симонетта происходила не изъ Флоренціи. Она родилась на берегахъ Лигуріи, въ Генуѣ. Не такъ еще давно покинула она этотъ пышный городъ, расцвѣтшій въ глубинѣ своего залива, подобно мечтѣ, воплощенной въ мраморѣ. Она выросла среди бѣлыхъ и красныхъ дворцовъ Доріа, Фьески, Спинола, среди церквей, населенныхъ героями и чудотворными дѣвами, среди узенькихъ улицъ, которыя поднимались поверхъ холмовъ, словно тропинки для дикихъ козъ. Цвѣтъ ея лица сохранялъ еще отблескъ бѣлыхъ, какъ снѣгъ, лилій ея родины, а глаза волнующуюся синеву моря. Она обладала неизъяснимой граціей дѣвушекъ приморскихъ городовъ, съ ихъ волнующейся, какъ волны моря, походкой.
Мессеръ Веспуччіо, богатый купецъ изъ квартала Оньиссанти, прибылъ въ Женеву по торговымъ дѣламъ и привезъ оттуда это сокровище. Однажды на охотѣ Джуліано случайно встрѣтился съ нею и страшно влюбился въ нее, и подражатель Виргилія, поэтъ Полиціано, воспѣвалъ ихъ любовь въ нѣжныхъ октавахъ. Эту любовь называли чистой и непорочной, ибо Джуліано слишкомъ боялись, а Симонетту слишкомъ любили за ея кроткій нравъ. Мессеръ Веспуччи отъ этого только прославился.
Мадонна Симонетта улыбнулась своему рыцарю и наклонила къ нему свою красивую головку съ пышной прической, въ которой вился змѣй изъ черной эмали. Черезъ плечо у нея былъ накинутъ пестрый шарфъ, и это давало ей видъ восточной царицы, принимавшей какого-нибудь героя, вернувшагося изъ далекихъ странъ.