Монна Ванна прежде, чѣмъ говорить и разспрашивать его, инстинктивно подошла къ нему и стала тихонько его ласкать, гладя рукой его вьющуюся шевелюру. Это прикосновеніе разбудило въ немъ воспоминаніе о томъ, какъ онъ, бывало, прижимался къ матери, и это одно должно было вызвать въ немъ прежнюю откровенность и заставить его прибѣгнуть къ родительской помощи, которую она ему несла.
-- Марко,-- сказала она,-- ты страдаешь, ты несчастенъ!
И она пристально вперила въ него взоръ, но безъ той повелительной настойчивости, которая рискуетъ раздражить, а не утѣшить скорбь.
Марко, въ свою очередь, взглянулъ на нее. Чувствуя, можетъ быть, что она разгадала его, онъ хотѣлъ было замкнуться въ своей тайнѣ, не принимать изъ гордости утѣшеніе, съ которымъ она къ нему обращалась. Но его сопротивленіе не устояло передъ той кротостью, которая свѣтилась въ ея глазахъ. Указывая на его страданіе, мать заставляла его жалѣть себя самого. Остатокъ гордости вдругъ растаялъ въ немъ, онъ схватилъ мать за руку, и Монна Ванна почувствовала на ней горячую слезу.
-- Я должна была замѣтить это раньше,-- сказала она.-- Я очень упрекаю себя за это. Мать не всегда отдаетъ себѣ отчетъ о томъ моментѣ, когда ея сынъ дѣлается способнымъ страдать, какъ настоящій мужчина. Ей все кажется, что еще вчера она утѣшала его въ его дѣтскихъ горестяхъ. Но твой отецъ замѣтилъ твою печаль и обратилъ на нее мое вниманіе. Ты любишь кого-нибудь?
-- Да, матушка.
-- Особу, на которой не можешь жениться?
-- Да.
-- Ты увѣренъ въ этомъ?
-- Она презираетъ меня. Никогда она не согласится быть моей женою.