"-- Все знаю о немъ, сказалъ странный маленькій мальчикъ -- Я большой (мнѣ девять лѣтъ) я читаю всякія книги. Остановимтесь-ка пожалуста наверху горы, поглядѣть на тотъ домъ.
"-- Онъ вамъ нравится? сказалъ я.
"-- Еще бы! сказалъ странный маленькій мальчикъ.-- Когда я былъ на половину меньше чѣмъ теперь, меня въ награду приводили поглядѣть на него; а теперь я самъ прихожу глядѣть. И съ тѣхъ поръ какъ помню себя, отецъ мой, видя какъ люблю я этотъ домъ, постоянно говаривалъ мнѣ: Если будешь очень прилеженъ и трудолюбивъ, то можетъ-быть современемъ будешь жить въ этомъ дом ѣ. Впрочемъ это невозможно, добавилъ странный маленькій мальчикъ, тихо вздохнувъ и во всѣ глаза уставившись на домъ.
"Слова страннаго маленькаго мальчика нѣсколько изумили меня, ибо домъ-то этотъ мой, и я имѣю основаніе думать что мальчикъ говорилъ правду."
Странный маленькій мальчикъ былъ въ сущности никто иной какъ самъ Диккенсъ ребенкомъ. Онъ былъ мальчикъ маленькій и болѣзненный, подверженный жестокимъ припадкамъ спазмовъ, дѣлавшимъ его неспособнымъ къ сильному движенію. Онъ никогда не игралъ хорошо въ крикетъ, въ шарры и другія дѣтскія игры требующія проворства и силы. Но онъ любилъ глядѣть, читая книжку, какъ играютъ другіе мальчики, большею частью офицерскія дѣти, и всегда полагалъ что ранняя болѣзненность принесла ему неоцѣненную пользу, такъ какъ слабость здоровья пробудила въ немъ большую охоту къ чтенію. Изъ дальнѣйшаго разказа моего окажется что онъ немногимъ обязанъ былъ родителямъ своимъ, и въ дѣтствѣ былъ дѣйствительно, какъ заявляетъ въ первомъ письмѣ своемъ къ Вашингтону Ирлингу, тщедушный и запущенный мальчикъ; однако онъ нерѣдко говаривалъ что первая любознательность и склонность къ чтенію внушена была ему матерью, которая научила его началамъ англійскаго языка, а немного спустя и латинскаго. Она долгое время учила его аккуратно каждый день, и учила, какъ былъ онъ убѣжденъ, отлично. Однажды я предложилъ ему по этому поводу вопросъ, на который онъ отвѣчалъ почти буквально словами вложенными имъ пять лѣтъ спустя въ уста Давида Копперфильда: "Я смутно помню какъ она учила меня азбукѣ, и глядя на толстыя черныя буквы прописей, загадочная новизна ихъ очертаній и добродушная ясность О и S живо представляется мнѣ теперь, какъ представлялась тогда."
Затѣмъ слѣдовала приготовительная школа; школа для мальчиковъ и дѣвочекъ, которую онъ посѣщалъ вмѣстѣ съ сестрой Фанни, и которая находилась въ мѣстности называемой Румъ-Ленъ. Посѣтивъ Чатамъ въ зрѣломъ возрастѣ, онъ сталъ отыскивать эту мѣстность. Оказалось что старыя строенія были разрушены "сто лѣтъ тому назадъ", и проведена новая улица, но во мракѣ лѣтъ рисовалось все таки ясное воспоминаніе, что школа помѣщалась надъ лавкой красильщика, что къ ней вели ступени, объ которыя онъ часто стукался колѣнями, и что стараясь счистить грязь со стоптаннаго башмачка, онъ не разъ ушибалъ себѣ ногу. {"Хозяйка заведенія не оставила слѣдовъ въ нашей памяти; но вѣчно ежившаяся на неизмѣнной цыновкѣ въ безконечно длинномъ и узкомъ корридорѣ моська, питавшая къ намъ личную вражду, уцѣлѣла въ ней наперекоръ времени. Лай этой ненавистной моськи, коварные подходцы ея къ нашимъ беззащитнымъ ногамъ, черная, влажная морда и жестоко оскаленные бѣлые зубы, все это живо до сихъ поръ. Изъ необъяснимой иначе связи въ умѣ нашемъ этой моськи со словомъ fiddle (балалайка) мы заключаемъ что она была французскаго происхожденія и называлась Fid è le. Она принадлежала какой-то женщинѣ жившей въ задней комнатѣ и проводившей жизнь, какъ намъ казалось, въ хрипѣніи и въ ношеніи темной бобровой шапки." Reprinted Pieces, 287. (Въ ссылкахъ на сочиненія Диккенса имѣется въ виду Диккенсовское изданіе.)} Другія подобныя же воспоминанія дѣтства встрѣчаются мѣстами въ его мелкихъ произведеніяхъ. Читатели вѣроятно помнятъ черты собственнаго прошедшаго вложенныя Диккенсомъ въ фантастическое описаніе елки, и едва ли забыли также что говоритъ онъ, въ глубоко продуманномъ отрывкѣ о разказахъ нянекъ, о сомнительныхъ мѣстностяхъ и лицахъ съ которыми знакомятся дѣти до шести-лѣтняго возраста и къ которымъ, будучи предоставлены на попеченіе слугъ, противъ воли каждую ночь принуждены возвращаться. Не изобразилъ ли онъ также съ любовью какъ дѣти преувеличиваютъ все что видятъ? Какъ большая Рочестерская улица представлялась ему столь же широкою, какъ Реджентъ-Отритъ, а потомъ оказалась не лучше переулка; какъ часы на башнѣ, казавшіеся лучшими въ мірѣ, явились въ послѣдствіи одними изъ самыхъ плохихъ и разбитыхъ, какіе когда-либо видалъ человѣкъ; какъ наконецъ въ ратушѣ, которую считалъ нѣкогда великолѣпнымъ зданіемъ служившимъ Духу Лампы моделью для Алладинова дворца, онъ съ грустью увидѣлъ потомъ жалкую кучу кирпичей, похожую на потерявшую смыслъ часовню. Но не съ такою уже грустью глядѣлъ онъ на все это послѣ нѣкотораго размышенія. "Какое право имѣлъ я сердиться что городъ измѣнился въ моихъ глазахъ, когда самъ я вернулся въ него другимъ человѣкомъ? Здѣсь происходили мои первыя чтенія, слагались мои первыя мечты; я унесъ ихъ отсюда съ невинною вѣрой, чистыми и свѣтлыми, и принесъ ихъ назадъ искаженными и потрясенными, много умнѣе и много хуже прежняго."
Здѣсь могу я кстати прямо заявить, на что намекалъ уже въ началѣ, что точно такъ же какъ Фильдингъ изобразилъ себя и своихъ близкихъ въ Капитанѣ Бутѣ и Амеліи, и всегда утверждалъ что описывалъ въ своихъ книгахъ лишь видѣнное въ жизни, такъ и Диккенсъ могъ бы сказать то же самое о Давидѣ Копперфильдѣ. Со времени смерти его много было сдѣлано догадокъ объ отношеніи автобіографіи Давида къ его собственной; объясняли личнымъ опытомъ частое появленіе въ его сочиненіяхъ сценъ изъ тюремной жизни, описанныхъ съ такою удивительною, живою вѣрностью, съ такимъ глубокимъ чувствомъ; усматривали первый толчокъ данный его собственному таланту въ томъ что Давидъ разказываетъ въ школѣ Стирфорта о сказкахъ и повѣстяхъ прочтенныхъ имъ въ дѣтствѣ. Всѣ догадки эти не только справедливы, но весьма скоро окажется что тождество было гораздо полнѣе и глубже, чѣмъ предполагали, и простиралось на событія не менѣе поразительныя съ дѣйствительности, чѣмъ являются они въ вымыслѣ.
Изъ этого источника можемъ мы почерпнуть свѣдѣнія о тѣхъ "чтеніяхъ" и "мечтахъ" которыя онъ увезъ съ собою изъ Чатама. Это одно изъ буквально истинныхъ мѣстъ въ Давид ѣ Копперфильд ѣ, и здѣсь слѣдуетъ привести его.
"Отецъ мой оставилъ небольшую библіотеку въ комнаткѣ наверху, къ которой я имѣлъ доступъ, потому что она была рядомъ съ моею, и куда никто изъ домашнихъ кромѣ меня не заглядывалъ. Изъ этой благословенной комнатки вышли Родрикъ Рандомъ, Перегринъ Пикль, Гомфри Клинкеръ, Томъ Джонсъ, Викарій Векфильдскгй, Донъ-Кихотъ, Жиль Бласъ и Робинзонъ Крузое, славная ватага, мнѣ на утѣху и радость. Они питали мое воображеніе, мою надежду на что-то лучшее настоящаго времени и мѣста,-- они да еще Тысяча и одна ночь и Сказки Духовъ,-- и не причиняли мнѣ вреда; ибо если было что-либо вредное въ нѣкоторыхъ изъ нихъ, оно не существовало для меня, оставалось неизвѣстнымъ мнѣ. Меня удивляетъ теперь гдѣ находилъ я время, среди возни и работы надъ болѣе тяжелыми предметами, прочесть всѣ эти книги, какъ я прочелъ ихъ. Мнѣ странно теперь какъ могъ я найти утѣху среди мелкихъ заботъ моихъ (онѣ были для меня крупныя заботы), ставя себя на мѣсто моихъ любимыхъ лицъ.... Я былъ Томомъ Джонсомъ (дѣтскимъ, невиннымъ Томомъ Джонсомъ) цѣлую недѣлю. Я, полагаю поистинѣ, искренно игралъ роль Родрика Рандома въ теченіи цѣлаго мѣсяца. Я съ жаднымъ восторгомъ читалъ нѣкоторые томы путешествій и странствій, не знаю уже какіе именно, находившіеся на тѣхъ полкахъ, и помню что нѣсколько дней кряду ходилъ по дому вооруженный среднимъ кускомъ изъ сапожной колодки, живое воплощеніе капитана королевскаго флота такого-то, окруженнаго дикарями и рѣшившагося дорого продать жизнь свою.... Когда думаю объ этомъ, предо мной постоянно возникаетъ картина лѣтняго вечера; мальчики играютъ на погостѣ, а я сижу на кровати и читаю изо всѣхъ силъ. Каждая рига въ околодкѣ, каждый камень церкви, каждый футъ погоста имѣлъ для меня свое особое значеніе, въ связи съ содержаніемъ моихъ книгъ, изображая какую-нибудь мѣстность прославленную ими. Я видѣлъ Тома Пейпса взлѣзающаго на нашу колокольню; я глядѣлъ какъ Страпъ со своимъ ручнымъ чемоданчикомъ отдыхалъ опершись на нашу калитку, и я знаю что Коммодоръ Трунніонъ учредилъ клубъ свой съ мистеромъ Пиклемъ въ общей комнатѣ нашего сельскаго трактира".
Эти личныя воспоминанія были записаны какъ факты, отъ слова до слова, за нѣсколько лѣтъ предъ тѣмъ какъ нашли мѣсто въ Давид ѣ Копперфильд ѣ. Единственное измѣненіе заключалось въ томъ что опущено было названіе дешеваго изданія повѣстей, выходившаго тогда, и давшаго средства отцу Диккенса накопить столько литературныхъ сокровищъ въ своей маленькой библіотекѣ.