Обнаружилось обычное послѣдствіе. Ребенокъ самъ принялся писать и прославился въ своемъ дѣтскомъ кругу длинною трагедіей подъ заглавіемъ Миснаръ, Султанъ Индійскій, взятою изъ Сказокъ Духовъ. И не однимъ этимъ онъ отличился. Онъ такъ хорошо разказывалъ экспромптомъ, такъ ловко пѣлъ небольшія комическія пѣсни что его и дома и въ гостяхъ поднимали на стулья и на столы, чтобъ эффектнѣе обнаружить его таланты. Разказавъ мнѣ это въ первый разъ на одномъ изъ вечеровъ въ день рожденія его старшаго сына, онъ прибавилъ что при воспоминаніи объ этомъ, ему всегда слышится его рѣзкій дѣтскій голосъ, и онъ всегда краснѣетъ при мысли какъ надоѣдалъ онъ должно-быть добродушнымъ взрослымъ людямъ которыхъ заставляли ему удивляться.
Главный товарищъ и помощникъ его въ этихъ продѣлкахъ былъ родственникъ его по матери, Джемсъ Ламертъ, юноша гораздо старше его, не лишенный способностей, который вмѣстѣ съ овдовѣвшею мачихой своею, сестрой гжи Диккенсъ, жилъ у нихъ и въ Портси и въ Чатамѣ, когда Чарльзъ былъ ребенкомъ, покуда вдова не вышла вторично замужъ за военнаго доктора. Первый мужъ ея, флотскій офицеръ, утонулъ давно уже въ Ріожанейро, и Джемсъ, младшій изъ двухъ ея пасынковъ, отправленный какъ подобаетъ въ Сандгоресъ на воспитаніе, продолжалъ отъ времени до времени посѣщать Чатамъ. Онъ имѣлъ склонность къ домашнимъ спектаклямъ, и такъ какъ второй мужъ его мачихи квартировалъ въ Чатамскомъ военномъ госпиталѣ, большомъ, запущенномъ строеніи, въ то время почти необитаемомъ, то мѣста для устройства своихъ любимыхъ увеселеній у него было довольно. Самъ военный докторъ принималъ въ нихъ участіе, и портретъ его находимъ въ Пиквик ѣ.
Диккенсъ часто говаривалъ при мнѣ что Ламертъ первый повелъ его въ театръ, въ весьма нѣжномъ возрастѣ. Едва ли однако былъ онъ тогда моложе чѣмъ Чарльзъ Ламбъ, впервые видѣвшій Артаксеркса шести лѣтъ, и ужь конечно не моложе Вальтеръ Скотта, которому было четыре года, когда онъ видѣлъ Шекспировскую драму Какъ угодно на Батской сценѣ, и возмущенный поединкомъ Орланда съ Оливеромъ, вскричалъ: "Развѣ они не братья?" Какъ бы то ни было, онъ не настолько былъ малъ чтобы не помнить какъ сердце его билось отъ ужаса, когда злой король Ричардъ, въ борьбѣ на жизнь и смерть съ добродѣтельнымъ Ричмондомъ, отступая назадъ, стукнулся спиной объ ложу въ которой онъ сидѣлъ. Дальнѣйшія посѣщенія святилища музъ открыли ему, какъ самъ онъ говорилъ, много дивныхъ секретовъ, "въ числѣ которыхъ было то смущающее обстоятельство что вѣдьмы въ Макбетѣ поразительно похожи на Теновъ и другихъ настоящихъ обитателей Шотландіи, и что добрый король Дунканъ не вкушаетъ покоя въ могилѣ, а постоянно выходитъ изъ нея, называя себя кѣмъ-то другимъ".
Въ послѣдніе два года пребыванія своего въ Чатамѣ Чарльзъ посѣщалъ школу открытую въ Кловеръ-Ленѣ уже упомянутымъ молодымъ проповѣдникомъ баптистовъ, г. Вильямомъ Джейльсомъ. Очень живо представляется мнѣ онъ въ это время маленькимъ, слабымъ, задумчивымъ, впечатлительнымъ мальчикомъ, съ необыкновеннымъ для такого ребенка знаніемъ и воображеніемъ, и съ опасною живостію ума, которую наставникъ могъ направить и на добро и на зло, на счастье и на несчастье. Повидимому вліяніе г. Джейльса было благотворно. Чарльзъ въ послѣдствіи вспоминалъ не безъ благодарности что этотъ первый учитель его запущеннаго дѣтства призналъ его мальчикомъ способнымъ; и когда, во время выхода Пиквика, старый наставникъ прислалъ серебряную табатерку съ хвалебною надписью: "неподражаемому Боцу", это напомнило ему похвалы гораздо болѣе драгоцѣнныя, какъ на первомъ годовомъ экзаменѣ въ Кловерленскомъ училищѣ его заставили, если только юношеское самолюбіе не затмило его память, дважды повторить произнесенный наизусть отрывокъ изъ собранія юмористовъ о докторѣ Болюсѣ. Вслѣдствіе этого подарка отъ стараго учителя онъ сталъ одно время нюхать, впрочемъ очень умѣренно, такъ-называемый ирландскій табакъ,-- единственная дурная привычка внушенная ему г. Джейльсомъ, но оставленная послѣ немногихъ годовъ.
Тутъ на лужайкѣ, гдѣ дѣти играли, около Кловерлена, по его воспоминаніямъ, онъ во время сѣнокоса былъ освобожденъ изъ темницъ Серингапатама (огромной копны) соотечественниками своими побѣдоносными Англичанами (мальчикъ изъ сосѣдняго дома съ двумя двоюродными братьями), и былъ восторженно признанъ своею невѣстой (миссъ Гринъ), пріѣхавшею нарочно изъ Англіи (второй домъ на площадкѣ), чтобы выкупить его и выйти за него замужъ. Здѣсь также, какъ самъ онъ разказываетъ, въ первый разъ услышалъ онъ по секрету отъ мальчика котораго отецъ имѣлъ большія связи, состоя на службѣ правительства, о существованіи страшныхъ злодѣевъ называемыхъ "радикалами", ученіе которыхъ состояло въ томъ что принцъ регентъ носитъ корсетъ, что никто не имѣетъ права ни на какое содержаніе, что войско и флотъ слѣдуетъ сократить; ужасы при мысли о которыхъ онъ дрожалъ въ постели, возсылая молитвы чтобы радикалы были скорѣе схвачены и повѣшены. Не малымъ огорченіемъ было для него, когда въ послѣдствіи посѣтилъ онъ Чатамъ, что лужайка гдѣ играли школьники была поглощена станціей желѣзной дороги. Исчезла она съ двумя своими прекрасными кустами шиповника, и гдѣ прежде цвѣли пестрые луговые цвѣты, теперь осталась лишь жесткая, каменистая дорога.
Ему было немного за девять лѣтъ, когда отецъ его былъ отозванъ изъ Чатама въ Соммерсетъ-Гоусъ, и ему пришлось оставить добраго учителя и мѣсто дорогое ему по воспоминаніямъ, не изгладившимся во всю жизнь. Здѣсь познакомился онъ не только съ тѣми книгами которыя поименно перечисляетъ Давидъ Копперфильдъ: Родрикомъ Рандомомъ, Перегриномъ Пиклемъ, Гомфреемъ Клинкеромъ, Томомъ Джонсомъ, Викаріемъ Векфильдскимъ, Донъ Кихотомъ, Жиль Бласомъ, Робинзономъ Крузое, Тысячью и одной ночью и Сказками Духовъ, а также съ изданіями Speсtator, Tattler, Idler, Citizen of the World и Собраніемъ фарсовъ гжи Инчбальдъ. Эти послѣднія также находились въ маленькой библіотекѣ къ которой онъ имѣлъ доступъ, и онъ ихъ по два, по три раза перечитывалъ въ Чатамѣ. Они были для него толпой друзей, когда, у него не было ни одного друга, и уѣзжая, онъ, по собственнымъ словамъ его, какъ будто разставался и съ ними, оставлялъ все что озаряло и согрѣвало его болѣзненную жизнь. Здѣсь родилось его воображеніе, самъ имъ не зналъ какъ дороги ему были разнообразныя, быстро смѣняющіяся картины здѣшней жизни, пока нависшая туча не грозила скрыть ихъ навсегда. Блестящіе полки, вѣчно приходящіе и уходящіе, безпрерывные парады и ученія, мнимыя осады и обороны, спектакли устраиваемые родственникомъ въ госпиталѣ, яхта на которой ѣздилъ онъ съ отцомъ въ Ширнессъ, суда плывущія по Медве въ открывающееся впереди далекое море -- всего этого онъ долженъ былъ лишиться. Не придется ему болѣе глядѣть какъ играютъ мальчики, подражая видѣннымъ разводамъ. Его повезутъ въ Лондонъ, въ дилижансѣ Коммодоръ, и Кентскіе лѣса и поля, Паркъ и домъ Кофамъ, Рочестерскій соборъ и замокъ, вся чудная романтическая обстановка, включая сюда и краснощекую дѣвочку въ которую онъ былъ страстно влюбленъ, все исчезнетъ какъ сонъ. "Вечеромъ наканунѣ нашего отъѣзда", говорилъ онъ мнѣ, "мой добрый учитель пробрался къ намъ въ домъ среди укладываемыхъ ящиковъ и далъ мнѣ Гольдсмитову Пчелу на память. Я долго хранилъ ее ради его и ради ея самое". Еще дольше помнилъ онъ путешествіе въ дилижансѣ. "Не могу я забыть, говоритъ онъ въ одномъ изъ напечатанныхъ своихъ сочиненій, несмотря на многіе протекшіе съ тѣхъ поръ годы, запахъ сырой соломы, въ которую меня уложили, и повезли словно оплаченную посылку дичи. Внутри дилижанса не было ни одного пассажира кромѣ меня; я поѣдалъ свои сандвичи въ уединеніи и уныніи; всю дорогу шелъ сильный дождь, и жизнь казалась мнѣ грязнѣе чѣмъ я предполагалъ."
Первыя впечатлѣнія полученныя имъ въ Лондонѣ относились къ денежнымъ затрудненіямъ отца. Тутъ впервые услышалъ онъ слово "актъ", обозначавшее въ дѣйствительности тотъ именно кризисъ въ дѣлахъ отца который въ романѣ отнесенъ къ дѣламъ мистера Микобера. Въ послѣдствіи онъ узналъ что подъ этимъ словомъ разумѣлось не что иное какъ соглашеніе съ кредиторами, но въ то раннее время о которомъ идетъ рѣчь, онъ представлялъ себѣ документъ гораздо болѣе страшнаго, адскаго свойства. Послѣдствія обнаружились скоро въ вынужденномъ сокращеніи расходовъ. Семейству пришлось поселиться въ Вегамъ-Стритѣ, въ Камденъ-Тоунѣ.
Вегамъ-Стритъ была тогда чуть ли не самая бѣдная часть лондонскихъ предмѣстій, и домъ гдѣ поселилось семейство былъ плохое тѣсное строеніе; съ жалкимъ садикомъ, выходившимъ на грязный дворъ. Тутъ не было мѣста для новыхъ знакомствъ; не было по сосѣдству мальчиковъ съ которыми Чарльзъ могъ бы надѣяться сколько-нибудь сойтись. Прачка жила рядомъ, а напротивъ полицейскій чиновникъ. Много разъ говорилъ онъ мнѣ объ этомъ, и какъ ему казалось что онъ вдругъ впалъ въ какое-то одиночество, въ какое-то отчужденіе отъ людей даже близкихъ, совершенно ему необъяснимое. "Думая въ Бегамъ-стритской конурѣ обо всемъ что оставилъ я въ Чатамѣ, говорилъ онъ однажды съ большою горечью, чего бы я не далъ, еслибы только было что дать, чтобы меня послали въ какую-нибудь школу, научили бы хоть гдѣ-нибудь чему-нибудь." Онъ поступилъ уже, самъ того не зная, въ иную школу. Вынужденное самовоспитаніе научало его, пока безсознательно, тому именно что для ожидавшей его будущности нужно ему было знать.
Что онъ вынесъ изъ жизни въ Бегамъ-Стритѣ первое впечатлѣніе той бьющейся бѣдности, нигдѣ не обнаруживающейся ярче чѣмъ въ плохихъ улицахъ предмѣстій, которое придавало его раннимъ произведеніямъ свѣжесть оригинальнаго юмора и искренность чувства, значительно содѣйствовавшія ихъ быстрому успѣху, въ этомъ не можетъ быть сомнѣнія. "Я понималъ все это тогда, часто говаривалъ онъ мнѣ, точно такъ же какъ понимаю теперь". Но онъ не сознавалъ еще что онъ все это понимаетъ, и какъ все это дѣйствуетъ на его жизнь. Кажется страннымъ утверждать о ребенкѣ лѣтъ девяти-десяти что онъ обладалъ такою же тонкою наблюдательностью, такимъ же инстинктивнымъ пониманіемъ характеровъ и слабостей окружавшихъ его взрослыхъ людей, какія въ послѣдствіи стяжали ему славу между современниками. Но зная его, я безусловно вѣрю его настойчиво повторяемому увѣренію что никогда не находилъ онъ повода измѣнять въ чемъ-либо внутренее мнѣніе свое составленное въ дѣтствѣ людяхъ съ которыми ему потомъ приходилось имѣть дѣло въ зрѣломъ возрастѣ. Какъ, будучи тѣмъ чѣмъ онъ былъ, попалъ онъ въ бѣдственное положеніе, которое предстоитъ теперь описать, объ этомъ мы часто съ нимъ разсуждали, и разъ онъ очертилъ мнѣ характеръ отца своего. Очеркъ этотъ, который я могу привести въ подлинныхъ словахъ его, послужить лучшимъ предисловіемъ къ тому что по необходимости долженъ я сообщить. "Я знаю отца моего за добрѣйшаго и великодушнѣйшаго человѣка на свѣтѣ. Все что помню я о поведеніи его относительно жены, дѣтей, друзей въ болѣзни и несчастій, выше всякой похвалы. Подлѣ меня, больнаго ребенка, провелъ онъ неотлучно много безсонныхъ ночей и утомительныхъ дней. Онъ никогда не бралъ на себя дѣла или порученія котораго не выполнилъ бы усердно, добросовѣстно, аккуратно и честно. Дѣятельность его всегда была неутомима. Онъ по-своему гордился мною; комическое пѣніе мое очень ему нравилось. Но по мягкости характера, по скудости средствъ, онъ повидимому совершенно оставилъ въ это время мысль какъ бы то ни было воспитать меня. Ему, кажется, и въ голову не приходило чтобъ я въ этомъ отношеніи имѣлъ право что-либо отъ него требовать. Такъ мало-по-малу я опустился до того что по утрамъ чистилъ его сапоги, вмѣстѣ со своими собственными, исправлялъ разныя мелкія работы въ скудномъ хозяйствѣ, присматривалъ за братьями и сестрами (насъ всѣхъ было шестеро), и ходилъ по скромнымъ порученіямъ, возникавшимъ изъ нашего скромнаго образа жизни."
Старшій родственникъ, уже упомянутый мною, Джемсъ Ламертъ, окончивъ курсъ въ Сандгорстѣ и ожидая офицерскаго мѣста, жилъ теперь съ семействомъ Диккенса въ Бегамъ-Стритѣ, и не оставилъ своей старой склонности къ драматическимъ увеселеніямъ. Сжалившись надъ одинокимъ мальчикомъ, онъ сдѣлалъ и раскрасилъ для него маленькій театръ. Это была единственная поэтическая прикраса его тогдашней жизни, но это не могло замѣнитъ ему того что всего болѣе недоставало ему,-- товарищества сверстниковъ, съ которыми могъ бы онъ дѣлить выгоды школы и состязаться за награды. Сестра его Фанни въ это время была избрана въ ученицы королевской музыкальной академіи, и онъ разказывалъ мнѣ какъ горько ему было, при общей невнимательности къ нему, видѣть что она отправляется начинать свое воспитаніе, и что всѣ домашніе со слезами желаютъ ей успѣха.