Однако время шло, и съ нимъ вмѣстѣ шло впередъ безсознательно воспитаніе Диккенса, подъ руководствомъ строжайшаго и могущественнѣйшаго наставника. При всей нищетѣ и безпомощности своей онъ съумѣлъ перенести въ Лондонъ всю поэзію, какою прежде украшалъ Чатамъ. Въ Бегамъ-Стритѣ были тогда богадѣльни, которыя мы нашли въ прежнемъ видѣ посѣтивъ съ нимъ Бегамъ-Стритъ лѣтъ 27 тому назадъ: ходить на это мѣсто и глядѣть черезъ кучи земли, пустыри и поля (уже не существовавшія во время нашего посѣщенія) на мерцающій сквозь дымъ куполъ Св. Павла было для него долго мечтательнымъ наслажденіемъ. Если водили его прогуливаться по городу, особенно въ окрестностяхъ Ковентъ-Гардена или Странда, онъ приходилъ въ невыразимый восторгъ. Сильнѣе же всего дѣйствовалъ на него Сенъ-Джейльсъ. Если кто-нибудь водилъ его туда, онъ былъ вполнѣ счастливъ. "О Боже! восклицалъ онъ нерѣдко, какія дикія видѣнія порока, бѣдности и нищеты возникали тутъ предо мною!" Вспомнимъ что по болѣзненности, не оставлявшей его, онъ былъ все еще маленькій мальчикъ даже для своихъ лѣтъ.
Мы приближаемся теперь къ тому времени его дѣтства которое, когда наступили для него дни славы и благополучія, тяжкимъ гнетомъ лежало на его памяти, до тѣхъ поръ пока онъ не смягчилъ горечи этого воспоминанія, подѣлившись имъ съ другомъ. Случай о которомъ я сейчасъ упомяну далъ ему поводъ впервые заговорить объ этомъ. Но прежде остается еще описать нѣсколько мѣсяцевъ, о которыхъ могу сообщить лишь нѣкоторыя отрывочныя свѣдѣнія, почерпнутыя изъ разговоровъ или писемъ вызванныхъ признаніемъ Диккенса, и уже давшихъ отчасти матеріалъ для моего изложенія. Такое употребленіе этихъ писемъ, считаю нужнымъ заявить, имѣлось въ виду когда они писались, ибо хотя задолго до его смерти я не считалъ вѣроятнымъ что переживу его и буду писать его біографію, онъ не переставалъ съ того ранняго времени до послѣднихъ дней своихъ желать этого и доставлять мнѣ всѣ нужныя свѣдѣнія. {Читатель позволитъ мнѣ привести мѣсто изъ письма Диккенса ко мнѣ отъ 22го апрѣля 1848. "Когда прахъ моей личности выйдетъ изъ-подъ власти моей любви къ порядку, я не желаю для моей славы лучшаго біографа и критика." "Вы знаете меня лучше, писалъ онъ, возвращаясь къ тому же, его іюля 1862 года, чѣмъ кто-либо знаетъ или будетъ знать меня". Въ дневникѣ моемъ въ промежуткѣ между этими годами отмѣчено нѣсколькими словами время когда я впервые увидѣлъ въ связной формѣ автобіографическій отрывокъ, который составитъ сущность второй главы настоящаго сочиненія, а также собственный взглядъ Диккенса на этотъ отрывокъ. "20го января 1849. Описаніе можетъ вовсе не произвесть на другихъ того впечатлѣнія какое дѣйствительность произвела на него. Весьма вѣроятно никогда не выйдетъ въ свѣтъ. Нѣтъ желанія. Оставлено Дж. Ф. или другимъ. Первый выпускъ Давида Копперфильда появился пять мѣсяцевъ спустя. Я узналъ, даже прежде чѣмъ онъ вставилъ упомянутый автобіографическій отрывокъ въ 11 выпускъ этой повѣсти, что онъ оставилъ намѣреніе окончить его отъ своего имени. Но право предоставленное мнѣ распоряжаться имъ по усмотрѣнію не было у меня отнято. Дальнѣйшія слова отмѣченныя въ дневникѣ моемъ относятся къ рукописи отрывка: "Нѣтъ помарокъ, какъ въ вымыслѣ; писано сразу какъ обыкновенное письмо."} Исполненіе этой задачи онъ самъ облегчилъ, приподнявъ отчасти завѣсу въ Давид ѣ Копперфильд ѣ.
Изъ Бегамъ-Стрита посѣщалъ онъ преимущественно двухъ родственниковъ: старшаго брата матери и своего крестнаго отца. Этотъ послѣдній, торговавшій снастями и мореходными принадлежностями, жилъ въ Леймгаусѣ зажиточно и открыто и любилъ своего крестника. Для Диккенса поѣздка въ Леймгаусъ была праздникомъ, и ночныя картины Лондона на возвратномъ пути всегда радовали и изумляли его. Тутъ искусство въ комическомъ пѣніи возбудило такое удивленіе что одинъ изъ гостей крестнаго отца провозгласилъ маленькаго Диккенса "чудомъ". Къ холостому дядѣ, товарищу отца по службѣ, не такъ далеко было ѣздить. Г. Томасъ Барроу, старшій братъ матери Диккенса, сломалъ себѣ тогда ногу и лежалъ больной въ Джерардъ-Стритѣ, въ верхнемъ этажѣ дома принадлежавшаго недавно скончавщемуся почтенному книгопродавцу Мансону, отцу члена знаменитой фирмы Кристи и Мансонъ, вдова котораго продолжала въ то время торговлю. Добрымъ людямъ понравилась наружность мальчика, какъ проходилъ онъ мимо ихъ квартиры наверхъ; они стали давать ему книги, въ числѣ которыхъ были между прочимъ: Шотландскіе вожди миссъ Портеръ, Гольбейновская Пляска смерти и Шуточные разказы Джорджа Кольмана. Эти послѣдніе произвели на Диккенса сильное впечатлѣніе. Онъ такъ пораженъ былъ описаніемъ Ковентъ-Гардена въ одномъ изъ нихъ, озаглавленномъ Старшій братъ, что пошелъ украдкой на этотъ рынокъ, съ цѣлью сравнить дѣйствительность съ описаніемъ. "Помню, говорилъ онъ, разказывая мнѣ это, что я вдыхалъ въ себя залахъ попорченной капусты, какъ живую струю юмористической поэзіи". И не такъ далекъ былъ онъ отъ истины въ отношеніи къ юмористической поэзіи того времени. Ему самому суждено было вдохнуть въ нее болѣе свѣжій, благоуханный духъ. Много лѣтъ слѣдовало еще ждать; но онъ уже тогда проходилъ необходимую школу.
Дядю его брилъ очень оригинальный старый цирюльникъ изъ Линъ-Стрита, безпрерывно разсуждавшій о событіяхъ послѣдней войны, тщательно указывая всѣ ошибки Наполеона, и перестраивая всю жизнь его по-своему. Мальчикъ написалъ характеристику этого стараго цирюльника, но не рѣшился никому показать. Въ то же время, взявъ за образецъ описаніе экономки каноника въ Жиль Блас ѣ, онъ очертилъ прислуживавшую имъ въ Бегамъ-Стритѣ глухую старуху, которая умѣла дѣлать очень вкусные пирожки съ грецкими орѣхами. Этого произведенія онъ также не осмѣлился показать, хотя самъ считалъ его весьма остроумнымъ.
Между тѣмъ дѣла въ Бегамъ-Стритѣ шли плохо. Горячка помѣшала нѣкоторое время мальчику ходить къ дядѣ, все еще не оправившемуся отъ перелома, а когда онъ выздоровѣлъ, таинственный "актъ" опять появился на сцену. Средства отца были такъ скудны, всѣ уловки до такой степени истощены, что пришлось попытаться не выручитъ ли какъ-нибудь мать. "Пришло время мнѣ взяться за дѣло -- говорила она; надо что-нибудь сдѣлать." Крестный отецъ въ Леймгаусѣ, какъ полагали, имѣлъ знакомыхъ въ Индіи. Англичане всегда присылаютъ дѣтей изъ Индіи домой на воспитаніе. Надо открыть школу. Этимъ путемъ можно нажить денегъ. "Тогда, думалъ болѣзненный мальчикъ, можетъ-быть и я попаду въ школу." Скоро найденъ былъ домъ, No 4 въ сѣверной части Гоуеръ-Стрита. Большая мѣдная доска на двери указывала "заведеніе гжи Диккенсъ". О результатѣ этой попытки я могу сообщить собственными словами юнаго еще тогда участника въ комедіи, такъ искренно надѣявшагося на успѣхъ. "Я разносилъ, говоритъ онъ, по разнымъ домамъ множество объявленій, выставлявшихъ на видъ всѣ достоинства заведенія. Но никто не поступалъ въ нашу школу, и сколько мнѣ помнится, не собирался поступить, да и никакихъ приготовленій не было сдѣлано для пріема учениковъ. Знаю только что трудно было намъ ладить съ мясникомъ и съ хлѣбникомъ, что не всегда ѣли мы вволю, и что наконецъ отецъ мой былъ арестованъ." Промежутокъ времени между арестомъ и тюрьмой проведенъ былъ жалкимъ мальчикомъ въ бѣготнѣ съ порученіями и письмами отца, которыя онъ передавалъ со слезами на опухшихъ глазахъ. Прощаясь съ нимъ предъ окончательнымъ отправленіемъ въ долговую тюрьму, Маршальси, отецъ въ послѣднихъ словахъ своихъ выразилъ безнадежную увѣренность что солнце для него навсегда закатилось. "Я искренно думалъ, говорилъ мнѣ Диккенсъ, что умру съ горя отъ этихъ словъ." Въ отмѣстку за эту пустую тревогу онъ въ послѣдствіи заставилъ весь свѣтъ смѣяться имъ въ Давид ѣ Копперфильд ѣ.
Кто читалъ исторію мистера Микобера и помнитъ первый приходъ Давида въ Маршальси, какъ увидавъ, тюремщика, онъ подумалъ о тюремщикѣ въ Родрик ѣ Рандомъ, тому любопытно будетъ прочесть слѣдующій разказъ, записанный какъ личное воспоминаніе о дѣйствительныхъ событіяхъ, года за три до возникновенія первой мысли о Давид ѣ Копперфильд ѣ.
"Отецъ ждалъ меня въ сторожкѣ, мы пошли на верхъ въ его комнату (въ предпослѣднемъ этажѣ) и много плакали. Онъ сказалъ мнѣ, помню, чтобъ я извлекъ себѣ пользу изъ его примѣра и понялъ бы непреложную истину: если человѣкъ получающій въ годъ двадцать фунтовъ тратитъ девятнадцать фунтовъ, девятнадцать шиллинговъ и шесть пенсовъ, то онъ будетъ счастливъ; но истративъ одинъ лишній противъ дохода шиллингъ, онъ погрузитъ себя въ бѣдствіе. Я какъ теперь вижу каминъ у котораго мы сидѣли, съ двумя кирпичами за ржавою рѣшоткой, чтобъ не слишкомъ много сгорѣло углю. Въ одной комнатѣ съ отцомъ жилъ еще какой-то должникъ; онъ пришелъ, и такъ какъ обѣдъ былъ общій, то меня послали къ капитану Портеру, въ верхнемъ этажѣ, передать поклонъ отъ мистера Диккенса, сообщить что я его сынъ, и попросить вилку и ножикъ.
"Капитанъ Портеръ далъ вилку и ножикъ и поручилъ кланяться отцу. У него въ комнатѣ была очень неопрятная дама и двѣ блѣдныя дѣвушки, его дочери, со взъерошенными волосами. Мнѣ пришло въ голову что непріятно было бы занять гребень у капитана Портера. Самъ капитанъ одѣть былъ до крайности скудно. Еслибъ умѣлъ рисовать, я нарисовалъ бы его старую, старую, темную шинель, подъ которой не было другаго платья. У него были большія бакенбарды. Въ углу свернута была его постель; нѣсколько тарелокъ, блюдъ и горшковъ стояло на полкѣ. Я сообразилъ (Богъ знаетъ изъ чего) что обѣ дѣвушки со взъерошенными волосами незаконныя дочери капитана, и что неопрятная дама не жена его. Я простоялъ на порогѣ въ робости и удивленіи, полагаю, не болѣе двухъ минутъ, однако сходя внизъ, я зналъ все это такъ же вѣрно, какъ то что несу въ рукѣ ножикъ съ вилкой.
Какъ обѣдъ сошелъ въ сущности довольно пріятно, немножко по-цыгански, какъ отнесъ онъ вилку и ножикъ капитану и потомъ пошелъ домой успокоить мать отчетомъ о своемъ посѣщеніи тюрьмы, все это Давидъ Копперфильдъ также обстоятельно разказалъ. Дома наступали мучительныя хлопоты, казавшіяся безконечными, хотя въ сущности продолжались, вѣроятно, лишь нѣсколько недѣль. Все почти мало-помалу было продано или заложено, и главнымъ дѣятелемъ въ этихъ печальныхъ сдѣлкахъ былъ маленькій Чарльзъ. Книги привезенныя изъ Чатама: Перегринъ Пикль, Родрикъ Рандомъ, Томъ Джонсъ, Гомфри Клинкеръ, пошли первыя. Онѣ отнесены были изъ маленькаго шкапчика, который отецъ называлъ библіотекой, къ книгопродавцу въ Гампстедъ-Родѣ, тому самому котораго описываетъ Давидъ Копперфильдъ, помѣщая его въ Сити-Родъ. Разказъ о продажѣ, какъ дѣйствительно производилась она, сообщенный мнѣ задолго до рожденія Давида былъ воспроизведенъ слово въ слово въ его вымышленного повѣствованія.
"Хозяинъ этой книжной лавочки, жившій въ домикѣ позади ея, имѣлъ обыкновеніе напиваться пьянъ каждый вечеръ, за что жена сильно бранила его каждое утро. Не разъ, когда приходилъ я къ нему рано, онъ принималъ меня сидя на смятой кровати, съ разрѣзомъ на лбу или подшибеннымъ глазомъ, уликами вчерашняго кутежа (онъ, кажется, сварливъ былъ пьяный). Дрожащею рукой старался онъ найти требующіеся шиллинги въ одномъ изъ кармановъ платья, лежащаго на полу, и жена, съ младенцемъ на рукахъ, въ стоптанныхъ башмакахъ, не переставала бранитъ его. Иногда оказывалось что онъ потерялъ деньги, тогда онъ говорилъ мнѣ чтобъ я зашелъ другой разъ; но у его жены деньги всегда находились (должно-бытъ она отбирала ихъ у него пока онъ былъ пьянъ), и она кончала со мной на лѣстницѣ, пока сходили мы вмѣстѣ."