-- Конечно, я, отвѣчалъ рѣзкій, звонкій, но не громкій голосъ, въ которомъ, однако, слышна была жалоба на судьбу, хотя подъ маской хвастливаго смиренія.
-- Продолжай, Майльсъ, сказалъ въ полголоса Эдмундъ.
-- Не могу. Ты знаешь, что мать этого не терпитъ.
-- Такъ мнѣ никогда не имѣть удовольствія! Кажется, я не многаго прошу! проворчалъ больной, поворачиваясь лицомъ къ стѣнѣ.
-- Полно, братъ, вотъ книга, читай самъ, отвѣчалъ Майльсъ; но Эдмундъ нетерпѣливо пожалъ плечами и отрицательно махнулъ рукою.
Майльсъ раскрылъ книгу и подошелъ къ столу въ ту самую минуту, какъ изъ задней двери вышла женщина, небольшого роста, съ рѣзкими чертами, черными глазами и розовыми щеками. Она была еще красива и ей было всего сорокъ пять лѣтъ, хотя она и имѣла такихъ взрослыхъ дѣтей. Дѣло въ томъ, что она, какъ большая часть молодыхъ дѣвушекъ ея класса, вышла замужъ восемнадцати лѣтъ, и удивительно было, что она такъ долго оставалась вдовою, ибо она нетолько была красива, энергична и работяща, но имѣла маленькое состояніе, приносившее ей тридцать фунтовъ въ годъ и оставленное ей какимъ-то богатымъ родственникомъ.
Посторонній наблюдатель, смотря въ настоящую минуту на это семейство, подумалъ бы, что оно пользуется всѣмъ, счастіемъ, довольствомъ, спокойствіемъ. Но мистрисъ Гейвудъ еще не открыла рта.
-- Добраго вечера, мать, сказалъ Майльсъ, учтиво, но довольно холодно.
-- Добраго вечера, отвѣчала она своимъ звонкимъ, ворчливымъ голосомъ: -- э! уже ты приготовила чай, Мэри! Но я знаю, что это значитъ. Ты положила вдвое чаю, чѣмъ слѣдуетъ. Всегда излишекъ и пустое бросаніе денегъ.
Мистрисъ Гейвудъ постоянно дѣлала это замѣчаніе, когда она возвращалась домой послѣ дневной работы въ одномъ изъ сосѣднихъ богатыхъ домовъ, гдѣ она занималась шитьемъ; поэтому ея слова уже не возбуждали ни удивленія, ни негодованія.