Въ одно холодное утро начала марта, Майльсъ и Мэри отправились на свою обычную работу. Сильный, рѣзкій вѣтеръ и проливной дождь привѣтствовалъ ихъ при выходѣ на улицу. Майльсъ поднялъ воротникъ, а Мэри закуталась покрѣпче въ свою шаль. Они шли молча, не смотря другъ на друга. На сердцѣ у нихъ было такъ тяжело, какъ нельзя тяжелѣе. Они теперь совершенно не походили на тѣхъ веселыхъ, довольныхъ работниковъ, которые скорой поступью возвращались домой въ жаркій августовскій вечеръ. На сколько тогда было тепло, свѣтло, отрадно, на столько теперь холодно, мрачно, безнадежно. Этотъ печальный контрастъ рѣзалъ глаза несчастнымъ.
Въ продолженіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ, съ того памятнаго вечера, когда Себастьянъ Малори засталъ его у Адріенны Блиссетъ, Майльсъ предавался все болѣе и болѣе горю, унынію, отчаянію. Онъ рѣдко видѣлъ въ это время Адріенну, или, лучше сказать, рѣдко ходилъ къ ней, но каждый разъ, какъ онъ встрѣчался съ нею, онъ все яснѣе видѣлъ, какая произошла въ ней разительная перемѣна, какъ она краснѣла и опускала глаза подъ его проницательными взорами, какъ быстро сглаживалось въ ней то теплое сочувствіе, которое она когда-то къ нему питала. Однажды онъ увидалъ ее на улицѣ, и только-что хотѣлъ подойти къ ней, какъ его опередилъ Себастьянъ Малори, и съ улыбкой заговорилъ съ нею. Этого зрѣлища было достаточно для Майльса; съ отчаяніемъ въ сердцѣ, онъ повернулъ въ сосѣдній переулокъ. Раза два онъ говорилъ съ нею о Себастьянѣ и даже спрашивалъ у нея подробности объ ихъ прежнемъ знакомствѣ, но она только краснѣла, смущалась и ничего не отвѣчала. Все это заставило его, наконецъ, прекратить совершенно свои посѣщенія Стонгэта.
"Если она нами дорожитъ и сама стоитъ чего-нибудь, разсуждалъ онъ самъ съ собою: -- то она придетъ къ намъ, чтобъ посмотрѣть хоть на Мэри. Поэтому, я ее узнаю. Если она придетъ, то я совладаю съ своимъ сердцемъ и буду довольствоваться ея дружбой. Если же она не придетъ, то я ее возненавижу, забуду и освобожусь навѣкъ отъ проклятія, тяготѣющаго надо мною съ той минуты, какъ я ее впервые увидалъ".
Проходили дни, недѣли, и Адріенна не показывалась въ скромномъ жилищѣ на Городскомъ Полѣ; но Майльсъ не питалъ къ ней ненависти и не забылъ ея. Проклятье тяготѣло надъ нимъ болѣе, чѣмъ когда-нибудь, и его жизнь была самая несчастная. Дни тянулись безъ конца; работа была половинная, и онъ не зналъ какъ убить свободное время. Онъ сидѣлъ дома или въ библіотекѣ, окруженный книгами, и усердно читалъ, но не понималъ ни слова.
Свое личное горе и общее бѣдствіе, разразившееся надъ всѣмъ Ланкаширомъ, не давали покоя Майльсу и поѣдомъ ѣли его сердце. Вотъ почему, идя на фабрику, въ это холодное мартовское утро, онъ молчалъ, стиснувъ зубы, и наклонивъ голову, чтобъ предохранить лицо отъ безжалостно-хлеставшаго дождя.
Мэри была такъ же несчастна и даже съ избыткомъ. Ея сердце было переполнено въ послѣднія недѣли роковымъ страхомъ, о которомъ она никому не говорила еще ни слова.
-- И вѣдь надобно же, говорила она себѣ:-- чтобъ это случилось именно въ такое время, когда я не могу доставить ему необходимаго покоя.
Она, однако, не унывала, ревностно исполняя свои обязаности на фабрикѣ, и дома, гдѣ ея трудъ былъ гораздо тяжелѣе. Она съ нѣжной улыбкой ухаживала за Эдмундомъ и старалась поддержать мужество Майльса, мрачное отчаяніе котораго терзало ея душу. Но все-таки тайныя заботы точили ее, щеки у нея впали, губы приняли жесткую, непривычную складку, на молодомъ лбу ея показались морщины и глаза приняли задумчивый, печальный видъ. Ея лицо было всегда добрымъ, хорошимъ, а теперь оно дышало благороднымъ достоинствомъ мужественно переносимаго горя.
Войдя въ большое отдѣленіе фабрики, освѣщенное газомъ, Майльсъ пошелъ въ свою сторону, а Мэри въ свою. Какъ душно было тутъ въ сравненіи съ сырымъ холодомъ на улицѣ. Молодая дѣвушка принялась за работу и вскорѣ нѣсколько забыла свои горькія заботы и опасенія подъ оглушающій шумъ машины и говоръ своей товарки.
-- Мы вскорѣ останемся безъ работы, Мэри, сказала, между прочимъ, послѣдняя: -- Вильсонъ говорилъ при мнѣ, что намъ долго не продержаться.