-- Я пришелъ заявить, чтобы вычеркнули въ книгахъ мое имя и имя моей сестры. Мы не хотимъ болѣе работать на этой фабрикѣ.
-- Пустяки. Это только временная пріостановка работъ. Времена поправятся, хотя теперь они и кажутся мрачными. Къ тому же Малори не скоро лопнетъ.
-- Я никогда не буду работать болѣе на этой фабрикѣ, ни я, ни Мэри, повторилъ твердо Майльсъ:-- пожалуйста, вычеркните наши имена изъ списка рабочихъ и помните, Вильсонъ, что если кто-нибудь придетъ ко мнѣ въ домъ съ милостыней отъ имени моего хозяина, то я выгоню его въ шею.
-- Вы съ ума сошли, Майльсъ! воскликнулъ Вильсонъ:-- вы не обдумали здраво то, что говорите. Какъ вы продержитесь безъ помощи? И еще въ виду такого благороднаго...
-- Сдѣлайте то, что я васъ прошу, и не забудьте моихъ словъ. Я всегда держу свое обѣщаніе.
И, повернувшись, онъ ушелъ изъ конторы. Вильсонъ посмотрѣлъ въ слѣдъ этому гордому юношѣ, смертельная блѣдность котораго и мрачное отчаяніе, блестѣвшее въ его глазахъ, произвели на него самое грустное впечатлѣніе. Потомъ онъ покачалъ головой и промолвилъ:
-- Не хорошо, голубчикъ! вѣдь придется же тебѣ смирить свою буйную голову, такъ не лучше ли сдѣлать это сразу, не перенося страшныхъ лишеній?
Между тѣмъ, Майльсъ направился домой. Ему теперь дышалось гораздо свободнѣе и тѣнь румянца показалась на его щекахъ. Если теперь онъ встрѣтитъ Себастьяна Малори, то въ правѣ бросить на него какой угодно вызывающій взглядъ злобы и ненависти. Онъ чувствовалъ какую-то странную отраду въ сознаніи, что хотя лишь нѣсколько фунтовъ стерлинговъ отдѣляли ею отъ нищеты, но онъ не зависѣлъ отъ Малори.
Придя домой, онъ нашелъ кухню пустой и обѣдъ, далеко не столь обильный, какъ прежде, не готовымъ, хотя столъ былъ, по старому, чисто накрытъ. Онъ сѣлъ мрачный, съ насупленными бровями, и сталъ ждать. Вскорѣ Мэри сошла внизъ, очень грустная. На глазахъ ея не было слезъ, но что-то говорило въ нихъ объ искреннемъ горѣ.
-- Гдѣ же Эдмундъ?