Путь ему предстоялъ довольно далекій, въ гору и подъ гору. Онъ чувствовалъ ужасное утомленіе и болѣе чѣмъ утомленіе; его желудокъ былъ пустъ, его мучилъ и терзалъ голодъ, настоящій, всепожирающій голодъ, о которомъ онъ часто читалъ, но котораго доселѣ никогда самъ не испыталъ. Въ головѣ у него мутилось, въ глазахъ темнѣло, онъ ничего не понималъ и не сознавалъ, кромѣ сосавшаго, точившаго его голода. Наконецъ, онъ достигъ, машинальной, медленной поступью, до единственнаго мѣста во всемъ Тансопѣ, гдѣ въ эти тяжелыя времена поддерживалась бойкая, лихорадочная дѣятельность.
Передъ дверьми стояла толпа людей, старыхъ и малыхъ, мужчинъ и женщинъ. Выраженіе ихъ лицъ было самое разнообразное; одни дышали сознаніемъ стыда и мрачнымъ отчаяніемъ, другіе обнаруживали легкомысленное хладнокровіе, дерзкое безстыдство и желаніе воспользоваться даровымъ кускомъ хлѣба.
Къ этой толпѣ присоединился и Майльсъ Гейвудъ, блѣдный отъ истощенія и душевной тревоги; губы его были стиснуты, впалые глаза мрачно прятались подъ насупленными бровями. Онъ не смотрѣлъ ни направо, ни налѣво, но, прислонясь къ стѣнѣ, засунулъ руки въ карманы и ждалъ. Передъ дверьми былъ устроенъ деревянный заборчикъ, такъ что проходили по одному человѣку и Майльсъ, какъ всѣ, долженъ былъ ждать своей очереди въ хвостѣ.
Каждый человѣкъ разъ или два въ своей жизни проходитъ чрезъ дурную минуту, но рѣдко кто испыталъ такую болѣзненную, гнетущую сердце горечь, какъ Майльсъ Гейвудъ въ продолженіи тѣхъ минутъ, которыя онъ провелъ передъ дверьми комитета. Какая-то женщина его узнала и замѣтила, что никогда не ожидала его тутъ встрѣтить. Онъ отвѣчалъ что-то машинально и очень спокойно, но лицо покрылось багровымъ румянцемъ стыда. Въ эту минуту кто-то пихнулъ его сзади и онъ двинулся впередъ.
Наконецъ, онъ вошелъ вмѣстѣ съ нѣсколькими другими въ большую комнату, среди которой за столомъ сидѣли около дюжины джентльмэновъ. Но какъ только онъ вступилъ на порогъ и увидалъ устремленные на него съ удивленнымъ сожалѣніемъ глаза Себастьяна Малори, ему показалось, что въ комнатѣ было всего два человѣка, онъ и его соперникъ. Странно сказать, онъ совершенно забылъ, что Малори былъ одинъ изъ вліятельнѣйшихъ членовъ этого комитета. Теперь онъ это понималъ и чувствовалъ умомъ, сердцемъ, душей. Униженіе, ярость и отчаяніе едва не свели его съ ума.
Однако, благоразуміе взяло верхъ надо всѣмъ. Онъ видѣлъ ясно, что при совершенномъ недостаткѣ средствъ и терзавшемъ его голодѣ, ему не оставалось другого средства спасенія. Онъ не бѣжалъ изъ этой роковой комнаты. Онъ остался, но какъ онъ подошелъ къ господину, допрашивавшему желающихъ пособія, какъ отвѣчалъ на всѣ его вопросы -- все это осталось для него тайной. Послѣ этого допроса записали его адресъ и объявили, что будетъ сдѣлана повѣрка его заявленій. Майльсъ нисколько не обидѣлся этому недовѣрію къ его словамъ, потому ли, что онъ навѣки смирилъ свою гордость, или потому, что отъ волненія и голода не понялъ смысла полученнаго имъ отвѣта. Онъ молча отошелъ, недоумѣвая, сколько времени онъ еще выдержитъ безъ ѣды, но вдругъ Себастьянъ Малори поднялъ голову съ бумаги, которая, казалось, дотолѣ сосредоточивала на себѣ все его вниманіе, и сказалъ спокойно:
-- Нечего безпокоить инспектора повѣркой этихъ свѣдѣній, мистеръ Вайтекеръ. Я ручаюсь за ихъ справедливость. Вы могли бы тотчасъ выдать билетъ и деньги.
И онъ снова принялся за свое дѣло.
-- А, въ такомъ случаѣ, все въ порядкѣ, произнесъ мистеръ Вайтекеръ и началъ писать билетъ.
Майльсъ зашатался и, чтобы не упасть, схватился за спинку одного изъ стульевъ, стоявшихъ вокругъ стола. Вся комната заплясала въ его глазахъ, и онъ почувствовалъ, что не былъ болѣе Майльсомъ Гейвудомъ, а какимъ-то презрѣннымъ нищимъ, не заслуживающимъ даже милостыни.