-- Вы должны повидать мистера Малори. Онъ пишетъ, что желаетъ поговорить съ вами.
-- Конечно, я повидаюсь съ нимъ, отвѣтилъ Майльсъ.
И, выйдя изъ дома добраго старика, онъ отправился въ городъ, на свою квартиру и, засѣвъ за свои книги, промолвилъ:
-- По крайней мѣрѣ, теперь я спокойно займусь.
Но все тщетно! Образы, картины, сцены прошедшей жизни, которая, онъ полагалъ, была навѣки имъ погребена, вновь возстали передъ нимъ. Въ ушахъ его раздавались знакомые голоса. Онъ вспомнилъ всѣ свои свиданія и разговоры съ Адріенной и къ болѣзненному чувству примѣшивалась и несказанная радость. Наконецъ, въ его памяти мелькнула фигура Фредрика Спенслея, послѣ появленія котораго въ комитетѣ начались для него ужасные, невыносимые дни. Тутъ его мысли невольно сосредоточились на всей семьѣ Спенслей. Конечно, онъ слыхалъ объ ихъ раззореніи, о самоубійствѣ отца, о кражѣ и бѣгствѣ сына. Гдѣ-то теперь этотъ негодяй? А другіе: добрая, почтенная мать, тяготившаяся своимъ величіемъ, и дочь, первая красавица Тансопа, на которую онъ такъ же смотрѣлъ съ восторгомъ съ тѣхъ поръ, какъ она стала работать вмѣстѣ съ Адріенной! Что сталось съ ними? Онъ часто сравнивалъ Елену съ Адріенной, между которыми существовалъ такой же контрастъ, какъ между пунцовой розой и бѣлой фіалкой. Да, онѣ обѣ ясно возставали передъ его глазами: одна бѣлокурая, съ блѣднымъ, нѣжнымъ лицомъ, другая -- брюнетка, съ большими черными глазами, съ румянцемъ во всю щеку, живая, веселая, блестяще одѣтая. Елена Спенслей была, конечно, великолѣпное существо, но для него фіалка была прелестнѣе самой пышной розы, и, повидимому, другіе люди раздѣляли его мнѣніе.
VI.
Роза или фіалка?
Два дня спустя, Майльсъ Гейвудъ явился вечеромъ въ домъ Сусмейера. Онъ слышалъ, что путешественники пріѣхали утромъ. Въ полдень былъ торжественный Mittagessen, къ которому были приглашены самые близкіе друзья Сусмейера, съ которыми былъ нѣкогда очень хорошъ и Себастьянъ. Старикъ звалъ настоятельно и Майльса, но онъ чувствовалъ, что легче бросился бы въ кратеръ Везувія, чѣмъ просидѣть нѣсколько часовъ за столомъ у г. Сусмейера при настоящихъ обстоятельствахъ, и отказался, ссылаясь на множество работы на фабрикѣ. Сусмейеръ, однакожь, настоялъ, чтобъ онъ присутствовалъ при вечернемъ Abendbrod, и Майльсъ долженъ былъ согласиться, хотя теперь ему казалось, что послѣднее было горше перваго.
Издали онъ уже замѣтилъ, что домъ горѣлъ огнями. И такъ, въ этомъ домѣ онъ долженъ былъ увидать снова Адріенну, но не молодой дѣвушкой, которую онъ могъ любить, потому что она свободна, а женою Себастьяна Малори, и, слѣдовательно, имѣвшей право требовать, чтобы на нее смотрѣли совершенно иными глазами. Однако, онъ не даромъ прошелъ чрезъ эта тяжелые годы испытанія, и потому былъ готовъ перенести безмолвно, незамѣтно для всѣхъ, предстоявшую ему пытку. Грустный, но не питая никакой горечи, вошелъ онъ въ домъ. Онъ чувствовалъ, что можетъ встрѣтить своего счастливаго соперника безъ всякой злобы.
Его провели прямо въ библіотеку, гдѣ Сусмейеръ всегда принималъ своихъ близкихъ друзей. Старикъ въ черномъ фракѣ и блестящей рубашкѣ сидѣлъ въ своемъ обычномъ креслѣ и смотрѣлъ съ счастливой улыбкой на Себастьяна Малори, который стоялъ, облокотясь на фортепіано. Никого другого не было въ комнатѣ. При видѣ Майльса, Себастьянъ поспѣшно пошелъ къ нему навстрѣчу съ протянутой рукой.