-- Постойте!-- Я не могу сказать вамъ, что люблю васъ, но...
-- Я никогда не ожидалъ, никогда не надѣялся ни на что подобное. Но могу ли я надѣяться, Анджела, что когда-нибудь...
-- Тише! Де волнуйтесь такъ, Филиппъ. Да, я не въ силахъ отнять у васъ надежды. Я, я подумаю объ этомъ.
-- Вы ангелъ!-- было все, что могъ сказать Филиппъ, цѣлуя ея руку съ страстнымъ и преданнымъ взглядомъ, который въ сердцѣ болѣе благородной женщины могъ бы возбудить благородный восторгъ; но Анджелу онъ только навелъ на мысль о томъ, какъ однако отчаянно онъ въ нее влюбленъ, и она на этотъ взглядъ отвѣчала улыбкой.
Улыбка была ея единственный отвѣтъ на всякаго рода обращенія, вопросы, признанія -- на всѣ виды похвалъ, осужденій, упрековъ. Враждебныя ей и завистливыя женщины, въ родѣ Грэсъ Массей и Теклы Берггаузъ, утверждали, что этотъ видъ отвѣта, отъ постояннаго повторенія, становился однообразнымъ; но какъ можетъ подобная улыбка стать однообразной когда она озаряетъ прелестное личико, повидимому проистекаетъ изъ неизслѣдимой пучины чувства, слабо отражающейся въ божественныхъ глазахъ.
Преданіе гласитъ, что нѣкая "Mater Purisaima", одна изъ самыхъ знаменитыхъ картинъ знаменитаго стараго мастера, была писана съ одной изъ самыхъ развращенныхъ женщинъ ея вѣка. Достовѣрно или нѣтъ, это преданіе, но когда его слышишь, оно неизбѣжно наводитъ человѣка на размышленія, и на размышленія печальныя, о многихъ подобіяхъ ему, какія можно видѣть и въ девятнадцатомъ столѣтіи...
-- Я не заслужилъ такого счастья,-- проговорилъ Филиппъ; -- отвѣтъ былъ новая улыбка.
Затѣмъ... сонъ кончился. Поѣздъ остановился; начался шумъ, суетня, крики, разговоры. Они присоединились къ своимъ друзьямъ, вышли изъ вокзала на многолюдную улицу, освѣщенную фонарями. Тамъ дошла очередь до прозаическаго экипажа-омнибуса, въ которомъ, однако, Филиппу удалось сѣсть возлѣ Анджелы. На половинѣ дороги онъ услыхалъ ея голосъ, шептавшій:
-- Филиппъ! Не двигайтесь. Смотрите такъ, будто мы говоримъ о какихъ-нибудь пустякахъ. Я хочу сказать вамъ что-то.
-- Да. Слышу. Что же?