— Такое платье стоит очень дорого, — пояснил Теске — Оно принадлежит государству, всегда хранится в казенных магазинах и выдается солдатам лишь в торжественных случаях. Пусть иностранцы видят, что мы вовсе не бедны.
Дом, в который ввели Василия Михайловича, по своей отделке был подстать солдатским нарядам. Потолок и раздвижные стены просторного зала были расписаны с неменьшим искусством и роскошью, чем зал в матсмайском замке.
Японские чиновники, сопровождавшие Головнина, уселись, по своему обыкновению, на пятки, вдоль стен, а ему подали европейский стул, и Василий Михайлович с великим волнением стал ожидать своего друга.
Рикорд был доставлен на берег в губернаторской шлюпке. Над ней развевалось три флага: русский, японский и большой белый перемирный флаг. При Рикорде состояли: офицер Савельев из камчатского гарнизона, переводчик-японец, почему-то носивший русскую фамилию — Киселев, и небольшой отряд матросов, расположившийся после высадки перед зданием суда.
Рикорд стремительно поднялся по ступеням и вошел в услужливо распахнутую перед ним дверь зала, но на пороге остановился на мгновенье, изумленный причудливой росписью стен, и, решив, что попал не туда, куда следовало, стал осматриваться.
Но тут какой-то человек в странной японской одежде, но в треуголке и с русской саблей на боку бросился к нему навстречу. Рикорд отступил на шаг и вдруг узнал в этом столь странно наряженном человеке своего старого друга, лицо которого осунулось и постарело. Он заключил его в объятия, в изумлении и радости воскликнул:
— Василий Михайлович! Ты ли это?
— Я, я! — радостно отвечал тот. — Не узнал? Наконец-то!
И они долго стояли, обнявшись и держась за руки, как дети, и нежно смотрели друг на друга, — эти мужественные моряки, глядевшие не один раз смерти в глаза.
Они еще не верили, что наступила, наконец, минута их встречи, что два года страданий для одного, душевных треволнений для другого уже отошли в прошлое.