Японцы поспешили предложить стул и Рикорду, а Теске, улыбаясь, сказал ему по-русски:
— Можете говорить столько часов, сколько запожелаете. Японцы отошли в конец зала, подчеркивая тем, что не хотят ни подслушивать, ни мешать друзьям беседовать по душам.
А те сидели один против другого, по-прежнему держась за руки, и Рикорд говорил:
— Наконец-то я вижу тебя, любезнейший друг мой Василий Михайлович! Какая награда за прошедшие терзания!
Головнин же засыпал его нетерпеливыми вопросами, на которые тот не успевал отвечать.
— Как! Что? — возбужденно восклицал он, поминутно прерывая Рикорда. — Значит, неприятеля уже нет на нашей земле? Наши войска во Франции? Слава провидению. Неужели Бонапарт был в Москве? А мы-то! Мы сидели за деревянными решетками японской тюрьмы в эту годину народного бедствия! — горестно воскликнул он.
Беспорядочная беседа их продолжалась, перескакивая с предмета на предмет. Оба спрашивали друг друга сразу и сразу же отвечали и снова забрасывали друг друга вопросами, не доканчивая фразы, перемежая разговор свой краткими, молчаливыми рукопожатиями.
Но если японские чиновники, отошедшие в дальний конец зала, и делали вид, что совершенно не интересуются беседой двух русских офицеров, то тайно присутствовавший в том же зале сам буньиос Хаотори-Бингоно-ками очень внимательно наблюдал за ними. Он сидел за ширмами в нескольких шагах от русских и временами пытливо поглядывал на переводчика Кумаджеро, застывшего у его ног и топотом передававшего ему слова собеседников.
Василий Михайлович порою даже слышал за ширмами движение и чей-то тихий шопот, но за время плена до такой степени привык к подсматриванию и подслушиванию со стороны японцев, что даже не обратил на это внимания, тем более, что беседа друзей не могла быть неприятной для буньиоса.
Потом японцы угощали русских чаем и конфетами, и лишь под вечер Василий Михайлович снова возвратился в дом, отведенный для пленников. И тут снова началась долгая беседа о «Диане», о России, о Европе, о судьбе общих друзей и знакомых.