И сия дружба никогда не изменялась, самая разлука не могла ее ослабить. Плейель должен был оставить своего учителя и ехать в Страсбург, где он на время и поселился. -- Вскоре после разлуки своей с Гайдном написал он две сонаты, которые очень полюбились охотникам до музыки, и которые прислал он в манускрипте к своему учителю. Этот подарок, дань благодарности, едва не поссорил двух человек, созданных любить друг друга и уважать. В то самое время, в которое Гайдн получил Плейелевы ноты, приходит к нему лондонский купец Форстер, имевший в Лондоне музыкальный магазин, и просит трех новых сонат его сочинения, предлагая ему хорошую плату, с тем только, чтобы эти сонаты были написаны как можно скорее. Гайдн, будучи занят в то время важною работою, которой не хотел прерывать для безделицы, но также не желая и лишить себя предлагаемой ему суммы, отдал Форстеру одну, сочиненную им недавно сонату с двумя присланными ему от Плейеля, которые выдал за свои, будучи уверен, что Плейель не захочет с ним спорить. В то же почти время один из товарищей Лонгмана и Бродерипа, содержателей другого музыкального магазина в Лондоне, случился в Страсбурге: Плейелевы сонаты были всеми прославляемы, и особенно всем нравились две посланные к Гайдну. Англичанин приходит к Плейелю, покупает у него некоторые манускрипты и между прочим желает, чтобы он уступил ему и две сонаты. -- "Я не могу этого сделать -- отвечает Плейель; это две сонаты написаны мною для моего учителя; я не желаю никакой за них платы, кроме его благодарности и одобрения!" -- По крайней мере позвольте издать их в свет для славы вашего имени. -- "На это соглашаюсь, хотя большой славы себе и не предсказываю".-- И сонаты отданы.
И Гайдновы три сонаты и Плейелевы две явились в Лондоне почти в одно время. Первый покупщик, удивленный, что Лонгман и Бродерип осмелились продавать Гайднову музыку под именем Плейеля, позвал их в суд; но Лонгман и Бродерип с своей стороны удивлялись, как можно было называть Гайдновыми те сонаты, которые Плейель написал в Страсбурге, и отвечали на обвинения Форстера таким же точно обвинением. Известно, как строги английские законы касательно перепечатывания книг или нот: все любители музыки в Лондоне обратили внимание на этот процесс, и были весьма любопытны узнать его развязку.
В самое это время как капельмейстер, призываемый в Лондон сими же самыми любителями музыки, умевшими удивляться его таланту, приезжает в сей город, взяв отпуск у своего принца. Ему сказывают о процессе; и он приходит в великое замешательство, вспомнив, что две сонаты написаны точно не им, а Плейелем, которого он и забыл предуведомить о употреблении, сделанном из его подарка. Но в это время и Плейелю, который не знал, что учитель его в Лондоне, захотелось увидеть этот город. Узнав, что Гайдн находился в нем, поспешил он его навестить. Они объяснились, и не желая вредить друг другу, не знали, что сказать судьям, перед которых призывали их Форстер и Лонгман; они решились сказать истину, которая всегда и во всех обстоятельствах служит нам лучше, нежели хитрость и ложь. Купцы и судьи отдали справедливость прямодушию обоих композиторов; процесс прекратился; Гайдн заплатил убытки (которые, правду сказать, в Лондоне чрезвычайны); сверх того подарил Форстеру три сонаты, и Лонгману с компаниею также три -- и все остались довольны.
Гайдн был капельмейстером принца Николая Эстергази по самую смерть его; по смерти же его звание и содержание капельмейстера (состоящее в денежном жалованье и годовом запасе) остались при Гайдне, хотя он уже не имел никакой обязанности: так было определено принцем Эстергази в его духовной.
Удивительно, что Гайдн, столь славный своими творениями, и не имевший соперника в инструментальной музыке, не был сделан главным капельмейстером императора; но это покажется удивительнее, когда вспомним, что этот император был Иосиф II, просвещеннейший монарх своего времени, покровитель искусств, истинный философ. То правда, что Гайдн, более привязанный в своему таланту, нежели к своей фортуне, довольный своим жребием, и по скромности неспособный думать, что он достоин взойти на блистательнейшую степень, ничего не искал, и не умел бы искать; но разве император его не знал? разве не мог он первый, без всякого постороннего внушения, пожелать добра великому художнику? Иосиф II никогда не забывал награждать достоинства; он не забыл и Гайдна; точно хотел наименовать его своим капельмейстером -- но сему воспрепятствовали. Вот как это случилось.
Капельмейстером императора и кафедральной церкви был в то время некий Газман, человек без всякого таланта, но искусный интриган, завистливый, низкий, коварный и тем более опасный, что все сии пороки были прикрыты личиною добродушия и честности; сему человеку сообщил император свое намерение сделать Гайдна товарищем его в управлений обоими оркестрами. Газман, которому такое товарищество было страшно, отвечал императору с притворным своим прямодушием: "Ваше Величество, я люблю Гайдна, и рад такому хорошему сотруднику; но почитаю обязанностью дать вам настоящее понятие о таланте его. Правда, что он очень славен, и что он в некоторых отношениях заслуживает славу свою; но он не имеет никакого воображения; он крадет чужие мысли и переделывает их так искусно, что они остаются заметны для одних только знатоков музыки, проникнувших во все ее тайны. Никакая музыкальная новость не ускользнет от его внимания: слушая музыку, он записывает все те пассажи, из которых может сделать какое-нибудь употребление для себя, пользуется: чужим добром, и выдает его за свое. Не угодно ли, чтобы я доказал это Вашему Величеству? завтра будет дана новая опера; автор ее имеет великие достоинства, я посажу Гайдна на против самой ложи Вашего Величества, и вам легко будет замечать за ним во все продолжение оперы". -- Иосиф согласился на предложение Газмана.
В самом дел Газман пригласил Гайдна в оперу, предварив его, что он будет сидеть против самой ложи императора, которого он давно желал видеть. Ввечеру пошли они в театр вместе. За несколько минут до увертюры, Газман начинает шарить в кармане, вдруг восклицает, как будто в досаде: какой я ветреный! забыл свои очки и свою музыкальную записную книжку! Император приказал мне заметить для концертов его все лучшие пассажи этой оперы, которая дается в первый раз; не с вами ли ваша? -- "Со мною, отвечает Гайдн, я никогда не хожу без записной книжки (Газману было это очень известно); она необходимо нужна мне для записывания мыслей, которые в голове моей пролетают". -- Возьмите же на себя труд, продолжает предатель, записывать темы тех пассажей, которые вам будут назначать". Гайдн согласился. Опера началась. Всякий раз, когда попадалась блистательный места или мысли оригинальные, Газман толкал коленом Гайдна (условленный между ими знак), и Гайдн принимался записывать -- император все видел, и в эту минуту невинный Гайдн потерял во мнении его все свое достоинство. Мог ли Иосиф вообразить, чтобы его так бессовестно обманывали? Впрочем, и то удивительно, как мог Иосиф поверить Газману, когда целая Европа была судиею Гайдновых дарований. Сколько голосов возопили бы против виновного, когда бы слава его была основана на одних только похищениях! и где найти столько прекрасных мыслей, чтобы составить из них такое множество произведений превосходных!
С французского В. Жуковский.
23. Анекдоты из жизни Иосифа Гайдена. -- ВЕ. 1810. No 11. С. 169-201. [Подпись: "С французского. В.").
= Notice sur Joseph Haydn, associé étranger de l'institut de France, membre de la classe des beaux arts, adressée à cette classe par M. Framery, son correspondante // L'Esprit des journaux, 1810. T. 3. P. 161-208. (B том же году в Париже вышло отдельное издание этих заметок.)