-- Смотри не сверни себе шею, бунтовщик, Довбущук окаянный! -- крикнул нарядчик с лесов и погрозил уходящему кулаком.
На следующий день я встал рано и выглянул в окно. На улице еще было тихо. Рабочие только еще собирались "на фабрику". Я очень удивился, увидав среди них прогнанного вчера каменщика. Заинтересованный, я стал наблюдать, что произойдет, когда придет нарядчик. Другие рабочие редко заговаривали друг с другом, а к прогнанному и вовсе никто не подходил, он стоял в стороне, у забора. Вот пришел и нарядчик, фыркая и отдуваясь, как кузнечный мех. Он быстро оглядел рабочих; его сердитый взгляд остановился на выгнанном вчера каменщике.
-- А ты, бунтовщик, снова здесь? Чего тебе нужно? Кто тебя звал?
-- Господин нарядчик,-- ответил рабочий, подступая на два шага (среди общей тишины слышно было, как дрожит его с трудом сдерживаемый голос),-- господин нарядчик, будьте милосердны! Что я вам сделал? За что вы меня хлеба лишаете? Ведь вы знаете, что теперь я работы нигде не найду, а дома...
-- Марш отсюда, арестантская морда! -- заревел подрядчик, которому сегодня так же не понравилась покорность, как вчера упорное, хмурое молчание.
Каменщик опустил голову, взял под мышку свой мешок с инструментом и пошел. Целую неделю потом я наблюдал поутру все ту же сцену на улице. Выгнанный каменщик, как видно, не мог нигде найти работы и каждое утро приходил просить нарядчика снова принять его. Но нарядчик был тверд как камень. Никакие просьбы, никакие мольбы не трогали его, и чем больше гнулся и кланялся перед ним каменщик, чем глубже западали его потускневшие глаза, тем больше надувался нарядчик, тем более обидными и злыми словами поносил он несчастного рабочего. А тот, бедняга, после каждого отказа только стискивал зубы, молча брал под мышку свой мешок и уходил, не оглядываясь, словно боясь какого-то страшного искушения, которое так и толкало его на скверное дело.
Было это под вечер, в субботу. Внезапный дождь застал меня на улице, и я вынужден был укрыться в ближайшем трактирчике. В трактире не было никого; грязная, сырая комната была слабо освещена одной лампой, которая печально покачивалась под потолком, а за стойкой дремала старая, толстая еврейка. Осмотревшись вокруг, я -- вот чудо! -- за одним из столов увидел знакомого каменщика рядом с его заклятым врагом -- нарядчиком. Перед каждым стояла кружка пива, до половины уже надпитая.
-- Ну, дай нам боже, кум! -- сказал каменщик, чокаясь своей кружкой о кружку нарядчика.
-- Дай боже и вам! -- отвечал тот голосом несколько более ласковым, чем на улице, на работе.
Меня заинтересовала эта странная дружба. Я спросил себе кружку пива и уселся подальше, в другом конце комнаты, за столом, в углу.