(Рассказ бывшего уполномоченного)
Перевод Леси Украинки
Господи боже, сколько шума было у нас из-за этих лесов и пастбищ! Уж как егозили помещики, как советовались, подкупали инженеров да адвокатов, чтобы освободиться от всякой тяготы! Хитрые головы! Они знали, что хотя цесарь и дал мужикам волю и отменил барщину, a все же если они, помещики, не дадут мужикам леса и пастбищ, так все-таки мужику придется или пропадать на пне, или к ним "приидите, поклонимося", - а тогда возвратится опять барщина, хотя и в другой одежке, да для мужика она от этого легче не будет!
И что же вы думаете, не возвратилась к нам барщина? Подите-ка посмотрите на нашу деревню, так сами убедитесь. Правда, атаманы да экономы не ездят уже под окнами с арапниками, на помещичьем дворе нет уже дубового бревна, на котором, бывало, каждую субботу производилась "оптовая порка", но поглядите вы только на людей да поговорите с ними! Сами они черные, как земля, избы ободранные, старые, накренились набок. Заборов, почитай, и вовсе нет, хотя лес вокруг деревни что твое море; приходится людям окапывать усадьбы рвами да обсаживать ивами, как на Подольи. Скот жалкий, захудалый, да и то у редкого хозяина он есть. А спросите идущих с косами или серпами: куда, мол, идете, люди? Так наверняка ответят: "На господское поле рожь жать" или "Господский сенокос косить". А если вы удивитесь, как это так, что они идут теперь к помещику работать, когда у самих еще и не начато, а тут жара, зерно осыпается, - так они разве только головами покачают и скажут грустно: "Что же делать? мы сами видим, и сердце болит, да что поделаешь? Мы задолжали помещику, а у него уж так заведено, что прежде ему отработай, хоть бы тут громовые ядра летели, а потом уж себе".
Это у нас так каждый год: помещику сделаем все в свое время и хорошо, и чисто, а наше собственное в это самое время гибнет и пропадает на поле. И как это ловко обделал наш помещик! У него лес - у нас и щепки на дворе нет без его ведома! У него пастбище - у нас весь скот измором пошел, перевелся, а что осталось, то бродит, как сонное. У него пахоть исправная, чистая, а наша заросла пыреем, горчицей да быльем всяким, навозцу нет, чтобы подправить, скотинки тяглой нет! А еще и то, что на таком поле уродится, тоже на корне пропадает, потому что надо прежде всего помещика оправить, пока погода держит. И никогда мы этак не можем хлеба припасти вдоволь, не можем стать на свои ноги, не можем вывернуться из-под помещичьей руки. А помещик, знай, жмет, ух, жмет изо всех сил! Он у нас теперь общинным начальником, а один из его прислужников писарем, и весь общинный совет должен покоряться их воле. Бедняка он не пустит из деревни на заработки или на службу, книжки не выдаст: "Сиди, мол, дома, нечего шляться, работай у себя!" А у себя-то, конечно, нечего работать, - ступай к помещику! А помещик бух тебе десять крейцеров в день, в самую страдную пору, и должен работать, потому некуда деваться! Вот так-то он нас прижал и, чем дальше, все больше прижимает! Сами скажите, какой же тут еще барщины недостает? Мне кажется, что прежняя барщина с розгами да с экономами едва ли была тяжелее.
А теперь послушайте, как он нас так ловко объегорил, чтобы выпроводить в поле и прибрать нас к своим рукам. Я сам был при этом, так могу вам все толком рассказать и за каждое слово готов хоть к присяге. Вот послушайте!
Началась наша беда с переписи, знаете, вот что была в 1859 году. До того времени мы жили с помещиком в добром согласии. Он боялся нас трогать, потому что тогда еще была острастка помещикам после той, знаете, мазурской резни [в 1848 году был голодный бунт среди польских крестьян (мазуров) в западной Галиции со многими кровавыми расправами над помещиками]. А нам тоже незачем было его трогать: пастбище было, в лесу мы рубили так, как и наши отцы! и все считали, что это лес общественный - даже обществом лесника содержали. Как вдруг бац - перепись! Знаете, народ темный, не понимает, что к чему, испугался. Вот как теперь наш мужик все опасается, как бы податей не прибавили, так и тогда: говорят, будут переписывать не только людей, а и скот, - ну, значит, это уж не к добру!
Вот раз в воскресенье, после службы, как это водится у нас, выходят люди из церкви, собираются на берегу на совет. Там и войт всегда читает приказы, какие случатся, иные люди так про хозяйство калякают... Вдруг, видим, помещик... "Так и так, - говорит, - господа общество, важное дело, перепись народная. Я ваш радетель, я теперь такой же мужик, как и вы. Сами знаете, цесарь сравнял нас всех, теперь уж нет господ..." Ну, словом сказать, начал нам бобы разводить. Мы и рты разинули, что это, мол, в первый раз заговорил с нами помещик по-человечески! "Так и так, - говорит он дальше, - важное дело, народная перепись. Кому угодно, пожалуйте ко мне, я вам что-то важное скажу, как вам себя держать во время этой переписи". Да и двинул сам вперед, к своей усадьбе. А мы все, сколько было, толпой повалили за ним. Пришли на двор. Он взошел на крыльцо, осмотрел народ, потом вызвал нескольких стариков к себе и пошел с ними в горницу. Стоим мы, ждем. Приходят наши старики. "Ну-ка, ну-ка, выкладывайте, что говорил помещик, какое дело?" А старики наши седыми головами покачивают да все бормочут: "Так-то так, оно, вишь, и правда!", а потом к нам: "Пойдем в деревню, нечего тут галдеть на господском дворе. Нешто вам тут место для совета?" Пошли мы.
- Знаете, люди добрые, господа общество, - заговорили наши старики, когда мы опять собрались на общественном берегу, - завтра приедет к нам перепись. Так вот помещик, дай бог ему здоровья, велел нам предостеречь общество. Обратите, говорит, внимание на скот! Они перепишут скот, а потом наложат на вас по гульдену подати от каждой штуки. А если скажете, что пасете в лесу, так еще и от леса будете платить двойную подать: раз за лес, а еще, кроме того, за выпас. Так вот барин советует сделать так: прежде всего, не говорить, что мы пасем в лесу, а кроме того, припрятать часть скота в лесу [на] завтрашний день да при переписи объявлять меньше скота, чем у нас есть. Так, говорит, и в других деревнях делают. А лес, говорит, как был ваш, так и будет, потоку что перепись земли не касается".
Посоветовались мы, подумали да и решили послушаться помещика. Дурачьё как есть! У кого было пять голов скота, - он три в лес, а две оставляет напоказ; у кого десять, - он семь в лес, а три оставляет. Целое стадо скота со всей деревни согнали в лес, в самые дебри да заросли, и ждем себе спокойно переписи. И так уже тяжело даются нам эти подати, а тут еще помещик так напугал нас новыми будто бы прибавками, что мы и не задумались просто обмануть перепись, лишь бы как-нибудь извернуться от беды.