-- Глубоко? Смотри, совсем не глубоко,-- сказал Мартын, и как был в лаптях, так и перешел брод, почти не замочив их. Переход Мартына придал и Мирону смелости, и он перешел через речку и побежал огородами домой.
-- Какой глупый мальчишка! Пять лет ему, а еще броду боится,-- пробормотал сосед и пошел своей дорогой.
III
А когда летом все старшие уходят в поле, Мирон остается один, но не в хате. В хате он боится. Боится "дедов в углах", то есть теней, боится пузатого дымохода, черного внутри от сажи, боится толстого деревянного колка, вбитого в оконце под потолком для вытяжки дыма от лучины, освещающей зимой хату. Мирон остается во дворе. Там он может гулять, рвать травинки и разрывать их на мелкие кусочки, строить домики из прутиков и щепок, которые наберет возле дровяного сарая, или просто лежать на завалинке и греться на солнце, слушая чириканье воробьев на яблонях и глядя в синее небо. Любо ему, и на детский лобик снова набегает облачко -- появляется мысль.
"А чем это человек все видит? И небо, и землю, и отца с мамой? -- возникает у него ни с того ни с сего такой вопрос.-- Или чем слышит? Вон коршун кричит, куры кудахчут... Отчего это я все слышу?"
Ему кажется, что все это человек делает ртом -- и видит и слышит. Открывает рот: так и есть, видно все, слышно все.
"А может быть, нет? Может, глазами?"
Закрывает глаза. О, ничего не видно. Открывает -- видно и слышно. Закрывает снова -- не видно, но слышно.
"А-а, так вот оно как! Глазами видно, а чем же слышно?" Снова открывает и закрывает рот -- слышно! Потом глаза -- все слышно. Но вот пришла в голову мысль -- заткнуть пальцами уши. Шу-шу-шу... Что это такое? Слышен шум, но не слышно ни кудахтанья кур, ни крика коршуна... Отнимает пальцы -- кудахтанье слышно, а шума нет. Еще раз -- то же самое.
"Что это значит? -- рассуждает Мирон.-- Ага, теперь знаю. Ушами слышу кудахтанье, а пальцами -- шум! Ну да, ну да".