Васыль садится, а Миронъ начинаетъ считать, каждый разъ постукивая палкой о землю:-- Одинъ, два, три, четыре...
Васыль слушалъ, слушалъ, а потомъ всталъ и побѣжалъ. Миронъ ничего не замѣчаетъ: сидитъ стучитъ и считаетъ дальше и дальше. Подошелъ старый Рябина, кашляетъ, крехтитъ и вздыхаетъ -- Миронъ не слышитъ, и все свое. Старикъ остановился возлѣ него, слушаетъ... Миронъ досчиталъ уже до четырехсотъ.
-- А ты! Ну что за чудной ребенокъ,-- сказалъ старикъ своимъ обыкновеннымъ, немного носовымъ голосомъ;-- ты что дѣлаешь?
Маленькій Миронъ отъ неожиданности даже упалъ, и устремилъ свои испуганные глазенки на стараго Рябину.
-- Да ты святую землю бьешь, ей-Богу! Ты развѣ не знаешь, что землица наша мама? Дай сюда эту палку!
Миронъ отдалъ, даже не понимая, чего хочетъ отъ него старикъ. Рябина швырнулъ палку далеко прочь въ крапиву. Миронъ чуть-было не заплакалъ, не такъ о палкѣ, какъ о томъ, что старикъ прервалъ его счетъ.
-- Иди домой, да читай "Отче нашъ", вотъ что, а не дѣлай такія глупости!-- сказалъ старикъ съ суровымъ видомъ и поплелся дальше. Миронъ долго глядѣлъ ему вслѣдъ, все еще не понимая, за что это старикъ разсердился на него и чего онъ отъ него хочетъ.
II.
Маленькій Миронъ больше всего на свѣтѣ любитъ бѣгать одинъ по зеленымъ цвѣтущимъ лугамъ, между широколистными лопухами и прекрасной полевой ромашкой, любитъ упиваться сладкимъ ароматомъ росы, покрывающей конюшину, любитъ украшаться съ ногъ до головы привязчивымъ репейникомъ; но всего больше привлекаетъ Мирона ручей, черезъ который нужно идти на пастбище, небольшой, тихій, горный ручеекъ съ глубокими ямами и обрывистыми берегами, журчащей водой и глинистымъ дномъ, покрытымъ мелкими каменными плиточками, поросшими мягкими зелеными водорослями, длинными, какъ шелковыя ленты; этотъ ручей истинное наслажденіе для Мирона, постоянная приманка для него. Тамъ любитъ онъ сидѣть цѣлыми часами, зарывшись въ высокую зеленую траву, или въ густую лапчатую листву прибрежнаго папоротника. Сидитъ онъ и вглядывается въ плещущую воду, въ сгибающуюся подъ напоромъ волны траву, глядитъ на головлей, которые время отъ времени то вылѣзаютъ изъ своихъ норокъ или выплываютъ изъ болѣе глубокаго мѣста и шныряютъ по дну въ погонѣ за водяными червями, то высовываютъ свою тупую, усатую мордочку изъ воды, вдохнутъ воздухъ и затѣмъ снова поспѣшно убѣгаютъ въ свою норку, какъ-бы отвѣдавъ особенно вкуснаго кушанья.
А въ это время солнце жаритъ съ безоблачнаго темно-синяго неба и грѣетъ плечи и все тѣло маленькаго Мирона, но не печетъ его изъ-за широкаго листа. Хорошо ему. Его небольшіе сѣрые глазенки быстро бѣгаютъ, его дѣтскій лобикъ морщится -- мысли начинаютъ шевелиться въ его головѣ -- Вотъ солнышко.-- отчего оно такое небольшое, а тятя говорилъ, что оно большое? Это вѣрно въ небѣ такая небольшая дырка прорѣзана, что его только чуть видно!-- Но сейчасъ-же въ головѣ его возникаетъ другая мысль: