Schönschreiben
*
* Урок чистописания (нем.).
Перевод В. Бонч-Бруевича
В просторном втором классе нормальной школы отцов базилиан в Дрогобыче -- мертвая тишина. Приближается урок чистописания, страшный для всех не столько самим предметом, сколько особою учителя. В базилианской школе по всем предметам преподают сами монахи, только для обучения детей чистописанию они наняли мирянина -- какого-то бывшего эконома {Управляющий имением (укр.). } или надсмотрщика, пана Валька. Пану Вальку еще и до сих пор кажется, что он эконом: хотя ему не приличествует теперь ходить с нагайкой, но все же он не брезгует и тросточкой и никогда не упускает случая воспользоваться ею. Само собой разумеется, что дети, отданные хотя бы только на час под власть такому учителю, заранее начинают дрожать, и чистописание является для них самой большой мукой.
Один только маленький Мирон сидит на скамье спокойный, почти веселый. Он удивляется, отчего это сразу стало так тихо в классе, когда один смельчак, высланный в коридор на разведку, вбежал в класс и крикнул: "Вальк о пришел!" Мгновенно все замерло. Маленький Мирон не знает еще пана Валька. Он только что пришел из сельской школы, отец определил его к базилианам, во второй класс нормальной школы, и сегодня первый урок чистописания. И хотя в сельской школе он далеко не силен был в письме, не умел ни пера взять как следует в руки, ни вывести ровно и гладко хотя бы одну линию,-- все-таки он еще ребенок и не ему печалиться наперед о том, чего он еще не знает. Он удивился, отчего это сразу так тихо стало, но о причине побоялся расспросить соседей -- ведь он с ними еще мало знаком. Да, впрочем, его это и не очень интересовало. Среди этой, для других страшной и тревожной, тишины он весь отдался излюбленному занятию -- мыслям о своей родной стороне. Нельзя сказать, чтобы Мирон тосковал по ней: он знал, что каждый понедельник будет видеть и отца и мать. Он только думал о том, как это будет хорошо, когда летом он приедет домой, снова сможет свободно бегать по лугам, сидеть над речкой или бродить по ней, ловя гольцов; эти мысли были, скорее, веселые, ясные, радужные, а не грустные, тоскливые. Маленький Мирон весь погружался в эти красоты природы, расцветавшие в его воображении посреди серых, холодных стен базилианской школы, и не думал о той грозе, которая надвигалась на класс.
-- Эй, а ты почему не приготовишь себе тетрадь для письма? -- тихо спросил один из соседей Мирона, толкая его в бок.
-- А? -- ответил Мирон, грубо разбуженный от своего золотого сна.
-- Тетрадь приготовь для письма! -- повторил товарищ и показал Мирону, как положить тетрадь, перо, как поставить чернильницу соответственно указаниям пана Валька.
-- Идет, идет! -- пронесся шепот по классу, словно при приближении некоего грозного царя, когда в коридоре послышались шаги учителя чистописания. Вскоре затем отворилась дверь класса, и Валько вошел. Мирон взглянул на него. Учитель своим видом совсем не напоминал царя. Это был среднего роста человек, с коротко остриженными волосами на круглой бараньей голове, с рыжими короткими усами и рыжей испанской бородкой. Его широкий лоб и широкие, выдающиеся скулы вместе с большими торчащими ушами выражали тупое упрямство и кровожадность. Маленькие лягушачьи глаза сидели глубоко под бровями и поблескивали оттуда как-то злобно и неприязненно.
-- А ну! -- крикнул он грозно, затворив за собою дверь класса и помахивая гибкой камышовой тросточкой. И от этого окрика, как от ветра в непогожий летний день склоняются разом колосья ржи, так же склонились головы восьмидесяти пяти учеников над тетрадками, разлинованными красными и синими линейками. У каждого ученика перо дрожало в руке. Один только маленький Мирон, который еще не знал характера Валька, сидел с поднятой головой и разглядывал нового учителя.