-- Ступай к доске! Ну-ка пиши!
Валько собственноручно стер часть своих писаний и вложил мел в руку еврейскому мальчику. Тот начал писать по своей привычке, сзади наперед. Снова захохотал класс, усмехнулся и Валько, но сию же минуту его лицо нахмурилось, он обернулся к последней парте, где сидели великовозрастные здоровые парни, и крикнул:
-- Ну-ка, дайте ему!
Еврей задрожал всем телом и что-то залепетал, но к нему быстро подскочили два товарища -- секуторы -- и повели на кафедру. Тихо стало в классе. Вместо смеха бледность покрыла все лица, только жалобный визг Йонки раздавался в каменных стенах базилианского монастыря.
-- Довольно с него! -- сказал Валько, и Йонка, всхлипывая, пошел на свое место.
Исполнив это высокопедагогическое дело, Валько продолжал свой обход класса, и снова посыпались удары его трости по плечам и по рукам бедных мальчиков.
Какое впечатление произвело все это ученье на Мирона, трудно передать. Он весь дрожал как в лихорадке; у него шумело в ушах и рябило в глазах, как во время бури. Ему так и мерещилось, что и его не минет эта буря, что каждый удар страшного учителя обрушится на него. Написанные слова и строчки прыгали перед его глазами, разбухали, переплетались и казались, еще более некрасивыми, чем были на самом деле. Он и сам не заметил, когда перестал писать,-- серый туман стоял перед его глазами.
-- Так-то ты пишешь? -- гаркнул Валько над его головой.
Мирон встрепенулся, схватился за перо, ткнул его в чернильницу и поволок по бумаге, словно быка за рога.
-- Ты не знаешь, как держать перо?