-- Умею, умею!..-- лепетал мальчик, сам не сознавая, что он говорит.
Учитель-эконом, может быть, и в самом деле поверил, что мальчик умеет писать лучше и пишет плохо только назло ему или, может быть, от большой любви к его трости.
-- Ну, так смотри же! -- И Валько пошел дальше, даже не посмотрев, какие спасительные плоды принесло его обстоятельное вразумление. Впрочем, ему не было никакого дела до этих плодов,-- он был теперь только экономом, и больше никем. Его взор уже обратился в другую сторону и в другом углу класса высмотрет новую жертву. Там сидел еврейский мальчик, который, по старинному обычаю своего племени, писал сзаду наперед, стараясь выводить все вальковские выкрутасы справа налево, от конца строчки к началу. Одну строчку он таким образом уже закончил и как раз начал вторую, со слов "сот бог аз к сыр". Написанная, уже готовая строчка выглядела так-сяк, но новая, еще неготовая, начатая с конца, бросилась в глаза Вальку.
- А ты как пишешь, Мойша? -- закричал он, под-скакнвая к нему.
Валько всех евреев в классе звал "Мойша", -- за исключением разве только сыновей богатых городских "тузов", к которым он питал большое уважение. Еврейский мальчик, по имени Йонас Туртельтауб, уедышав этот крик и увидав надвигающегося врага, оробел и съежился, как улитка в своей ракушке, и перестал писать.
-- Ха-ха-ха!..-- хохотал Валько, глядя на его тетрадь.
-- Господин учитель...-- начал мальчик и замялся.
-- Иди сюда!
И, не дожидаясь, пока Йонас выйдет из-за парты, взял его за ухо и потащил на середину.
Глядя на бедного Йонку, согнутого, дрожащего и плачущего от страха, весь класс громко захохотал, хотя всякий и сам дрожал и ежился... Но такова уж сила деспотизма: достаточно деспоту усмехнуться, как все, находящиеся под его гнетом, будут хохотать, не замечая того, что хохочут они сами над своей же бедой.