-- И ни, -- отвѣчалъ мужикъ, -- пипъ самъ померъ на холеру (это былъ о. Витошинский), а вийтъ хоть бы бувъ и хотивъ забороныты, то общество было бы не послушала.
-- А тымъ, что пидпалювалы, -- спрашиваю, -- ничего за то не было?
-- И якъ бы не было? Заразъ зъихала зъ Самбора комисия, и килькадесять хлопивъ забрала к криминалу, божъ то не мало людей и то добрыхъ господаривъ, на стосахъ попалылы.
Поблагодаривъ его за пропускъ, я пустился дальнейшее въ путь, размышляя съ неизреченнымъ ужасомъ о томъ, что я узналъ. Въ ближайшемъ селѣ -- Ясеницѣ Сольной, я опять разспрашивалъ встрѣчнаго человѣка о томъ, что слышно, не сожигали и ли нихъ упырей.
-- А якъ же, -- отвѣтилъ тотъ, -- палылы, и тилько не в насъ, а по другыхъ селахъ, отъ въ Нагуевичахъ, Тустановичахъ и иншыхъ.
Между прочимъ узналъ я отъ него, что мужики изъ Нагуевичъ хотѣеще ли сжечъ и "наистаршего упыря", о которомъ мъ разсказывалъ мальчикъ, что "винъ очень червоный и живет въ Дрогобычи въ манастыри", но никакъ не могли его захватит.
Погруженный въ печальныя мысли о несчастномъ суевѣрии народа, я уже поздно ночью приѣхалъ въ Дрогобычъ и направился ночевать въ василианский монастырь. Монастырская дверь была еще не закрыта и я засталъ о. ректора Качановскаго еще занятымъ вечернею молитвой. Онъ искренно обрадовался мнѣ и принялъ меня очень радушно, какъ своего прежняго ученика изъ "нѣмецкихъ" школъ. Я немедленно разсказалъ эму обо всем видѣнное и слышанное по пути, и онъ со слезами на глазахъ подтвердилъ мнѣ что все это, къ сожалѣнию, дѣйствительная правда, и что этимъ "найстаршимъ упыремъ" былъ не кто другой, какъ онъ самъ, и что онъ, зная навѣрно на какую смерть осудила его темнота мужиковъ, долгое время не могъ ни на шагъ выйти изъ в.ѣнъ монастыря". /110/
Разсказъ этотъ, несмотря на кажущуюся его обстоятельность и на нѣкоторыя цѣнныя подробности, касательно нагуевичскаго погрома не совсѣмъ вѣренъ. Нужно замѣтить, что покойный Коссакъ писалъ его почти 20 лѣтъ спустя послѣ самаго события и включилъ его въ составленную имъ "Лѣтопись Креховскаго монастыря" во время своего игуменства въ этомъ монастырѣ. О самомъ погромѣ уже въ 1831 г. онъ зналъ только по наслышкѣ а то, что онъ говоритъ о видѣнномъ будто бы имъ пожарищѣ "среди села на выгонѣ" мы должны считать не болѣе какъ дешевой декорацией. Утверждаю положительно, что если И. Э. Коссакъ въ 1831 г. ѣхалъ черезъ Нагуевичи такъ, какъ онъ разсказываетъ, т. е. "краевой дорогой" изъ Перемышля въ Дрогобычъ, да такъ, что изъ Нагуевичъ поѣхалъ въ Ясеницу, то пожарища гдѣ жгли упырей, онъ отъ громадскихъ воротъ или вообще ни откуда не могъ видѣтъ. Пожарище это дѣйствительно находилось на выгонѣ прозываемомъ "Селомъ", но совершенно пустомъ и расположенномъ не среди села, а за селомъ, между тѣмъ какъ дорога въ Ясеницу поворачиваетъ на югъ, не кѣзжая по крайней мѣрѣ полверсты к конца селу. Это бы еще, конечно, ничего не значило, но важнѣе слѣдующее обстоятельство. Упырей жгли въ одномъ углу выгона, прозываемомъ "Базарыще", лежащемъ на легкой покатости довольно широкаго холма; дорога въ Ясеницу тянется тоже по покатости этого холма, но съ противоположной стороны, такъ что, оѣзжая этой дорогой, "Базарыща" ни откуда видѣть нельзя. Что И. Э. Коссакъ собственными не глазами видѣлъ "Базарыща", въ томъ убѣждаетъ меня еще и то, что онъ говоритъ о "кострахъ", между тѣмъ какъ въ данномъ случаѣ только объ одномъ кострѣ и можетъ быть рѣчь. Въ чемъ еще не полонъ его разсказъ читатель увидитъ изъ нижеслѣдующаго разсказа, записаннаго г-жей Ольгой Франко изъ устъ очевидцевъ ужаснаго происшествия, стариковъ Артыма Лялюка и кузнеца Сеня (Семена) Буцяка, разсказа пополненнаго кое-гдѣ моими собственными воспоминаниями и записками.
Вотъ сводный разсказъ Сеня Буцяка: /111/
"То якь была, най сия пречъ говорит, холера, то першый умеръ пипъ на тоту слабисть. Но люде еще не зналы, что то за слабисть, тай поховалы его на цвынтари. Гей, такъ где-то за тыждень якъ зачнут мерты люде! То сразу мерло по пятеро, шестеро, а дали по десять, по двадцятеро, а доходыло до того, что и по пятьдесятъ умерцивъ на день въ сели было. Страхъ такый на людей упавъ, что не суды Боже! Церковь замкнулы, безъ попа и безъ дьяка прячут -- обкопалы оттутъ на Базарыщи мисце тай тамъ закапывают, и по два, по тры или и по бильше въ одну яму кладут.