-- Кто же этотъ человѣкъ не боящійся боли?
И онъ пошелъ доложить своему господину.
Никіасъ только-что вышелъ изъ ванны. Это былъ красивый, сіяющій мужчина. Лицо его носило выраженіе добродушной ироніи. При видѣ монаха, онъ пошелъ къ нему навстрѣчу съ распростертыми объятьями.
-- Это ты, Пафнутій,-- воскликнулъ онъ,-- мой сотоварищъ, мой другъ, мой братъ! О, я узнаю тебя, хотя откровенно говоря ты сталъ болѣе похожъ на звѣря, чѣмъ на человѣка. Обними меня. Помнишь ли ты то время, когда мы вмѣстѣ учили грамматику, реторику и философію? Уже тогда тебя находили мрачнымъ, дикимъ, но я любилъ тебя за твою искренность. Мы говорили, что ты смотришь на міръ глазами дикой лошади и неудивительно, что ты мраченъ. Въ тебѣ недоставало немного аттичности, но твоя щедрость была безгранична. Ты не дорожилъ ни деньгами, ни жизнью. У тебя былъ совсѣмъ своеобразный умъ, который былъ для меня всегда интересенъ. Добро пожаловать, мой дорогой Пафнутій, послѣ десяти лѣтъ отсутствія. Ты покинулъ твой скитъ, ты отрѣшился отъ христіанскаго суевѣрія и ты вернулся къ старой жизни. Я отмѣчу этотъ счастливый день бѣлымъ камушкомъ.
-- Кробила и Миртала,-- сказалъ онъ, обращаясь къ рабынямъ,-- надушите ноги, руки и бороду моего дорогого друга.
Улыбаясь, онѣ приблизились къ нему съ кувшиномъ, склянками и металическимъ зеркаломъ. Но Пафнутій, опустивъ глаза, чтобы не видѣть ихъ наготы повелительнымъ жестомъ остановилъ ихъ.
Между тѣмъ самъ Никіасъ подвинулъ къ нему подушку, предлагая ему всевозможныя яства и питія, отъ которыхъ Пафнутій отказался съ презрѣніемъ.
-- Никіасъ,-- проговорилъ онъ,-- я не отрѣшился отъ того, что ты ошибочно называешь христіанскимъ суевѣріемъ, отъ истины истинъ. Вначалѣ бѣ Слово и Слово бѣ къ Богу и Богъ бѣ Слово. И все было сотворено Имъ и все, что сдѣлано, было сдѣлано Имъ. Въ Немъ жизнь и свѣтъ людей.
-- Дорогой Пафнутій,-- "отвѣтилъ ему Никіасъ, который успѣлъ облечься въ надушенную тунику,-- неужели ты думаешь удивить меня наборомъ словъ, сдѣланнымъ безъ всякаго искусства, напоминающимъ собою безсмысленный лепетъ? Неужели ты забылъ, что я тоже отчасти философъ? Неужели ты думаешь удовлетворить меня отрывками, выхваченными неразвитыми людьми изъ Амелія, когда самъ Амелій и Платонъ не удовлетворяютъ меня. Всѣ эти системы, построенныя мудрецами, только сказки для вѣчнаго дѣтства человѣчества. Ими могутъ развлекаться, какъ сказками о золотомъ ослѣ, эфеской матронѣ и другими милезскими баснями.
И, взявъ своего гостя подъ руку, онъ повелъ его въ залъ, гдѣ въ корзинкахъ лежали тысячи свернутыхъ папирусовъ.