-- Вотъ моя библіотека,-- началъ онъ,-- въ ней только ничтожная часть системъ философскихъ ученій, которыми они старались объяснить существованіе міра. Даже въ самомъ Серапеумѣ нѣтъ ихъ всѣхъ. Увы! и все это только бредъ больныхъ!
Онъ усадилъ своего гостя въ кресло слоновой кости и сѣлъ самъ. Пафнутій окинулъ мрачнымъ взглядомъ всѣ книги, находящіяся въ библіотекѣ и проговорилъ:
-- Ихъ надо сжечь всѣ.
-- Какъ можно!-- возразилъ Никіасъ.-- Бредъ больныхъ бываетъ тоже подчасъ забавенъ. Еслибы мечты и грезы людей были почему-нибудь у нихъ отняты, земля потеряла бы свою прелесть и красоту, и мы всѣ уснули бы въ мрачной отупѣлости. Но оставимъ это. Чѣмъ могу я быть тебѣ полезенъ, любезный сотоварищъ?
-- А вотъ чѣмъ -- одолжи мнѣ такую же надушенную тунику, какъ твоя,-- отвѣтилъ Пафнутій,-- прибавь къ ней пару золоченыхъ сандалій, флаконъ масла, чтобы умастить мою бороду и волосы. Не откажи мнѣ еще въ кошелькѣ съ тысячью драхмъ. Вотъ съ какой просьбою я пришелъ къ тебѣ, Никіасъ, во имя Бога, въ память нашей старой дружбы.
Никіасъ приказалъ Кробилѣ и Мирталѣ, принести самую богатую тунику; она была въ азіатскомъ вкусѣ, съ вышитыми цвѣтами и звѣрями. Обѣ женщины держали ее передъ нимъ, искусно играя красивыми переливами красокъ, въ ожиданіи, что Пафнутій сниметъ свою рясу, которая спускалась у него до пятокъ. Но Пафнутій объявилъ, что онъ скорѣе позволитъ съ себя содрать кожу, чѣмъ снять это одѣяніе, и тогда онѣ надѣли на него тунику поверхъ его рясы. Такъ какъ обѣ женщины были замѣчательной красоты, онѣ не боялись мужчинъ, хотя были рабынями. Онѣ разсмѣялись при видѣ монаха въ такомъ видѣ. Кробила подала ему зеркало, называя его своимъ милымъ сатрапомъ, Миртала теребила его за бороду. Но Пафнутій молился Богу и онѣ были для него невидимы. Надѣвъ золотыя сандаліи, и привязавъ кошелекъ съ золотомъ къ кушаку, онъ сказалъ Никіасу, который съ удовольствіемъ смотрѣлъ на него.
-- О, Никіасъ! не смотри на то, что ты видишь, подозрительными очами. Знай, что эта туника, эти сандаліи и кошелекъ послужатъ мнѣ на благое дѣло.
-- Любезный братъ,-- отвѣчалъ Никіасъ,-- я не думаю ничего дурного, ибо считаю людей одинаково неспособными на добро, какъ и на зло. Добро и зло существуютъ только въ умѣ. Мудрецъ руководствуется въ своихъ дѣяніяхъ обычаемъ и привычкою. Я подчиняюсь условіямъ принятымъ въ Александріи. Вотъ отчего меня считаютъ за порядочнаго человѣка. Иди же, другъ, и веселись.
Но Пафнутій рѣшилъ лучше разсказать Никіасу о своемъ намѣреніи.
-- Знаешь ли ты Таису,-- спросилъ онъ,-- которая играетъ въ театрѣ?