-- И я тоже,-- подумалъ Пафнутій,-- было время мечталъ отплыть съ пѣснею въ плаванье по океану. Но я въ-время позналъ мое безуміе и Нереида не унесла меня.
Размышляя такимъ образомъ, онъ сѣлъ на груду канатовъ и заснулъ. Во снѣ ему было видѣніе. Онъ услыхалъ звукъ трубный, небо окрасилось кровавымъ цвѣтомъ, онъ понялъ, что настало время. Онъ сталъ горячо молиться, и вдругъ онъ узрѣлъ громадное чудовище, которое схватило его зубами, не причиняя ему боли и потащило, какъ кошки таскаютъ своихъ котятъ. Такимъ образомъ, находясь въ его пасти, Пафнутій перебывалъ въ разныхъ государствахъ, переплывая рѣки, пересѣкая горы, покуда они, наконецъ, не добрались до одного унылаго мѣста, покрытаго ужасными скалами и горячимъ пепломъ. Мѣстами были трещины въ землѣ, изъ которыхъ обдавало жаромъ огня. Чудовище тихонько опустило Пафнутія на землю и сказало:
-- Взгляни.
Пафнутій нагнулся къ пропасти и увидалъ подъ землею, между двумя рядами черныхъ скалъ огненную рѣку. Тамъ при блѣдномъ свѣтѣ дьяволы мучили души. Души сохраняли свой прежній человѣческій образъ, даже лохмотья ихъ одеждъ были на нихъ. Души эти среди мученій казались покойными. Одна изъ нихъ, высокая, бѣлая, съ закрытыми глазами, съ повязкою на лбу, со скипетромъ въ рукахъ -- пѣла, голосъ ея раздавался на безплодномъ берегу, она воспѣвала боговъ и героевъ. Маленькіе зеленые дьяволята хватали ее калеными щипцами за губы и горло. А тѣнь Гомера все пѣла. Не вдалекѣ старикъ Анаксагоръ, плѣшивый, сѣдой, чертилъ компасомъ фигуры на пыли. Дьяволъ вливалъ ему въ ухо кипящее масло, а старецъ, попрежнему продолжалъ свою работу. Цѣлая толпа людей была на этомъ мрачномъ берегу расплавленной рѣки, одни читали или спокойно раздумывали, другіе разговаривали, гуляя точно учителя съ своими учениками подъ тѣнью чинаръ академіи. Только старикъ Тимоклъ стоялъ одинъ, въ сторонѣ и качалъ головою, какъ человѣкъ, который все отрицаетъ. Ангелъ тьмы махалъ зажженнымъ факеломъ передъ его глазами, но Тимоклъ не замѣчалъ ни ангела тьмы, ни его факела.
Пораженный этимъ зрѣлищемъ, Пафнутій обернулся къ чудовищу. Чудовище исчезло и монахъ увидалъ, вмѣсто исчезнувшаго сфинкса, женщину подъ покрываломъ, которая сказала ему:
-- Смотри и разумѣй: упорство язычниковъ такъ велико, что даже въ аду они не разстаются съ тѣми иллюзіями, которыми увлекались на землѣ. Сама смерть не разубѣдила ихъ, ибо ясно, что недостаточно умереть для того, чтобы узрѣть Бога. Тѣ, которые не знали истины на землѣ, никогда ее не познаютъ. Всѣ эти черти, которые съ такимъ остервенѣніемъ нападаютъ на эти души, ничто иное, какъ формы божественнаго правосудія -- вотъ отчего души эти не видятъ и не чувствуютъ ихъ. Чуждыя всякой истины, онѣ не сознаютъ своего собственнаго осужденія, и самъ Богъ не можетъ ихъ заставить страдать.
Пафнутій, полный ужаса и тревоги, снова нагнулся надъ бездною. Подъ пепломъ миртъ, онъ увидалъ тѣнь Никіаса, онъ улыбался, тѣло его было разукрашено цвѣтами. Около него была Аспазія Милезская, въ изящной шерстяной мантіи, казалось, она говорила ему одновременно и о любви, и о философіи,-- до того выраженіе ея лица было благородно и вмѣстѣ нѣжно. Казалось, огненный дождь, который падалъ на нихъ, для нихъ былъ освѣжающей росой, они шли по раскаленной землѣ точно по шелковистой травѣ. При видѣ этого зрѣлища Пафнутій пришелъ въ негодованіе.
-- Порази его, Господи, казни,-- воскликнулъ онъ,-- это Никіасъ! Пускай онъ теперь страдаетъ, скрежещетъ зубами!.. Онъ грѣшилъ съ Таисою!..
И тутъ Пафнутій проснулся на рукахъ здоровеннаго матроса, похожаго на геркулеса, который тащилъ его по берегу, приговаривая:
-- Смирно! Смирно! пріятель. Клянусь Протеемъ, старымъ пастухомъ тюленей! У тебя безпокойный сонъ. Если бы я не удержалъ тебя, ты бы непремѣнно очутился въ Эвностосѣ. Клянусь моею матерью, которая продавала соленую рыбу -- я спасъ тебѣ жизнь.