Но черезъ нѣсколько мѣсяцевъ скромныхъ дебютовъ, красоты ея на сценѣ проявились съ такою силою, что весь городъ былъ поглощенъ ею.
Вся Антіохія задыхалась въ театрѣ. Императорскіе сановники и первые граждане стремились туда подъ вліяніемъ общихъ восторговъ. Носильщики, метельщики, и портовые рабочіе лишали себя хлѣба и чесноку, чтобы купить себѣ мѣсто въ театрѣ, поэты сочиняли оды въ ея честь. Брадатые философы говорили противъ нея въ баняхъ и въ гимназіяхъ; при видѣ ея носилокъ христіанскіе священники отворачивались. Порогъ ея дома быль усѣянъ цвѣтами и политъ кровью. Она получала отъ своихъ любовниковъ золото уже не счетомъ, а вѣсомъ, и всѣ сокровища и богатства, собранныя бережливыми старцами, рѣкою лились къ ея ногамъ.
И душа ея веселилась. Она была полна спокойной гордости при видѣ такого къ ней всеобщаго благоволенія и такой милости боговъ, и столь любимая другими, она сама себя любила.
Насладившись въ теченіе многихъ лѣтъ восторгами и любовью жителей Антіохіи, она страстно стремилась побывать въ Александріи и показать свою славу городу, гдѣ она ребенкомъ бродила въ нищетѣ и позорѣ, голодная и худая, точно кузнечикъ на пыльной дорогѣ. Городъ злата радостно принялъ ее и въ немъ ее снова осыпали богатствомъ. Ея появленіе на играхъ было настоящимъ тріумфомъ. У нея оказалось несмѣтное число поклонниковъ и любовниковъ. Она относилась ко всѣмъ равнодушно, она уже потеряла надежду найти когда-нибудь Лолліуса.
Въ числѣ другихъ она принимала и философа Никіаса, который страстно добивался ея взаимности, хотя и проповѣдывалъ жизнь безъ желаній. Несмотря на свое богатство, онъ былъ уменъ и добръ. Но онъ не плѣнялъ ее, ни изяществомъ ума, ни благородствомъ чувствъ. Она не любила его и иногда даже сердилась на его изящную иронію. Онъ оскорблялъ ее своимъ вѣчнымъ невѣріемъ. Онъ ни во что не вѣрилъ, она же вѣрила въ божественное Провидѣніе, вѣрила во всемогущество злыхъ духовъ, въ судьбу, въ заговоры, въ вѣчное правосудіе, вѣрила въ Спасителя и въ добрую богиню сирійцевъ; она вѣрила еще, что собаки лаютъ, когда мрачная Геката переходить перекрестокъ, и что женщина можетъ приворожить къ себѣ, если дастъ выпить любовнаго зелья изъ куска обернутаго въ кровавую шкуру овцы. Она жаждала всего невѣдомаго; она призывала невѣдомыя силы и жила въ вѣчномъ ожиданіи. Будущее страшило ее, и она желала его познать. Она окружала себя жрецами Изиды, халдейскими магами и черными колдунами; всѣ они вѣчно ее обманывали, а она все-таки не переставала имъ вѣрить. Она боялась смерти и всюду ее видѣла. Отдавалась ли она страсти, ей вдругъ казалось, что холодная рука касалась ея обнаженныхъ плечей, и она вскрикивала отъ ужаса въ объятьяхъ любовника. Никіасъ говорилъ ей:
-- Не все ли равно перейдемъ ли мы въ вѣчную ночь сѣдовласыми, съ провалившимися щеками, будетъ ли сегодняшній чудный день съ улыбкою неба нашимъ послѣднимъ днемъ, не все ли это равно, дорогая моя Таиса? Будемъ наслаждаться жизнью. Она будетъ для насъ долгою, если мы много перечувствуемъ. Кромѣ чувства, нѣтъ знанія, любить значитъ понимать. То, чего мы не знаемъ, того нѣтъ. Зачѣмъ хлопотать о несуществующемъ?
Она съ гнѣвомъ отвѣчала ему:
-- Я презираю тѣхъ, которые, какъ ты, ни на что не надѣятся, и ничего не страшатся. Я хочу все знать, хочу все извѣдать!
Чтобы познать тайну жизни, она принялась за философскія книги, но она не понимала ихъ. Чѣмъ дальше она отходила отъ своего дѣтства, тѣмъ охотнѣе останавливалась на его воспоминаніяхъ. Она любила, вечеромъ, закутавшись до неузнаваемости бродить по переулкамъ, дорогамъ, общественнымъ мѣстамъ, гдѣ бывала маленькой, гдѣ видѣла столько горя. Она жалѣла, что потеряла родителей, а главное, что не могла ихъ любить. Когда она встрѣчала христіанскихъ священниковъ, она вспоминала свое крещеніе и смущалась. Однажды, ночью, закутанная въ длинную мантію, запрятавъ свѣтлые волосы подъ капишонъ, она по обыкновенію отправилась бродить по отдаленнымъ кварталамъ города и случайно наткнулась на церковь св. Іоанна Крестителя. Извнутри доносилось пѣніе, сквозь щель двери виднѣлся свѣтъ. Въ этомъ не было ничего удивительнаго. Находясь 20 лѣтъ подъ покровительствомъ побѣдителя Максенція, христіане открыто служили праздничныя требы, этимъ пѣніемъ они взывали къ душамъ. Точно званая, комедіантка толкнула дверь и вошла въ церковь. Она очутилась среди многочисленной толпы мужчинъ, женщинъ, дѣтей, старцевъ, стоявшихъ на колѣняхъ передъ гробницей прислоненной къ стѣнѣ. Гробница эта была грубо высѣчена изъ камня, имѣла видъ простого чана, съ высѣченными вѣтвями и лозами винограда; между тѣмъ ей воздавались большія почести; она была покрыта пальмовыми вѣтвями и вѣнками красныхъ розъ. Кругомъ горѣла масса свѣчей, цѣлыя облака дыма аравійскихъ смолъ подымались къ верху и казались покровами ангеловъ. По стѣнамъ не ясно виднѣлись изображенія ликовъ, напоминающихъ собою призраки неба. Священники въ бѣломъ одѣяніи лежали распростертыми передъ саргофагомъ. Въ гимнахъ, которые они пѣли вмѣстѣ съ народомъ, говорилось о радостяхъ страданій, и безграничной скорби -- было такое соединеніе радости и печали, что Таиса, слушая ихъ, почувствовала въ своемъ обновленномъ существѣ разомъ и сладость жизни, и страхъ смерти.
Когда кончилось пѣніе, вѣрующіе встали и вереницею отправились поклониться гробу. Все это были люди простые, привыкшіе къ труду. Они шли тяжелою поступью, съ неподвижнымъ взглядомъ, съ открытымъ ртомъ, съ выраженіемъ душевной чистоты. Каждый изъ нихъ по очереди становился на колѣни передъ саркофагомъ и прикладывался къ нему. Женщины брали на руки маленькихъ дѣтей и прижимали ихъ щекою къ камню.