Таиса, удивленная, пораженная этимъ зрѣлищемъ, спросила одного изъ діаконовъ, что это означаетъ.
-- Развѣ тебѣ неизвѣстно, женщина, отвѣтилъ ей діаконъ, что сегодня мы справляемъ благочестивую память Ѳеодора нубійца, который пострадалъ за вѣру Христову во времена императора Діоклетіана. Онъ былъ цѣломудренъ и умеръ мученикомъ, вотъ отчего мы въ бѣлыхъ ризахъ вовлагаемъ на его достославную гробницу красныя розы.
Услыхавъ эти слова, Таиса пала ницъ и зарыдала. Почти забытый образъ Ахмета ожилъ въ душѣ ея. И образъ этотъ, кроткій, многострадальный, теперь при свѣтѣ свѣчей, благоуханіи розъ, въ облакахъ ѳиміама, при пѣніи гимновъ, при почитаніи къ нему молящихся, являлся въ ореолѣ славы. Таиса была поражена и размышляла такимъ образомъ:
-- "Онъ былъ добръ, теперь онъ сталъ великъ, прекрасенъ, какимъ образомъ сталъ онъ выше людей? Гдѣ та сила, которая лучше богатства, лучше наслажденій?"
Она медленно встала и направилась къ гробницѣ того, который въ дѣтствѣ любилъ ея глаза, похожія на фіалки, теперь при свѣтѣ свѣчей -- полные слезъ -- съ наклоненной головою, полная смиренья, тихая, и усталая, на которыхъ было запечатлѣно столько поцѣлуевъ страсти, она приложилась къ надгробному камню невольника. Вернувшись домой, она застала у себя Никіаса, раздушеннаго, съ распущенной туникой, который въ ожиданіи ея читалъ трактатъ о нравственности.
Онъ приблизился къ ней съ распростертыми объятіями.
-- Безсовѣстная Таиса,-- началъ онъ смѣющимся голосомъ,-- покуда я ждалъ тебя, знаешь ли, что я видѣлъ въ этомъ манускриптѣ, написанномъ самымъ суровымъ стоикомъ? Ты думаешь строгія правила, суровыя изреченія? Нѣтъ! На этомъ самомъ папирусѣ передо мною прыгали тысячи маленькихъ Таисъ. Всѣ онѣ были небольше мизинца, всѣ онѣ были прелестны и всѣ они были вылитыя, какъ настоящая Таиса. На нѣкоторыхъ изъ нихъ были пурпуровыя мантіи, золото, другія какъ облако носились въ воздухѣ подъ прозрачною пеленою. Нѣкоторыя не двигались, совершенно нагія, полныя красоты, чтобы яснѣе изобразить наслажденіе не выражали никакой мысли. А двѣ изъ нихъ -- до того похожія одна на другую, что ихъ невозможно было бы отличить, держались за руки, обѣ онѣ улыбались -- одна говорила: "Я любовь". Другая говорила: "Я смерть".
Говоря это, онъ прижималъ Таису къ сердцу, и не замѣчая ея суроваго взгляда, устремленнаго въ землю, продолжалъ нанизывать свои мысли, не думая, что онѣ пропадутъ безъ слѣда.
-- Да, въ книгѣ было написано: "Ничто не должно тебѣ мѣшать развивать свою душу". А я читалъ: поцѣлуи Таисы жарче пламени, слаще меда. Вотъ какъ изъ-за тебя, шалунья, философъ читалъ философскую книгу. Правда, что всѣ мы, сколько насъ ни есть, находимъ у другихъ только свои собственныя мысли, и всѣ мы читаемъ книги отчасти такъ, какъ я читалъ сегодня...
Она не слушала его, ея душа была еще у гроба нубійца. Она вздохнула, онъ поцѣловалъ ее и проговорилъ: