-- Не печалься, дитя мое. На свѣтѣ только тогда и возможно счастье, когда забываешь весь міръ. У насъ съ тобой есть для этого тайная сила. Пойдемъ, обманемъ жизнь: она намъ за это воздастъ, повѣрь. Пойдемъ, дорогая, отдадимся любви.
Но она оттолкнула его.
-- Любви?-- повторила она съ горечью.-- Да ты никогда никого не любилъ! И я не люблю тебя! Нѣтъ, я не люблю тебя. Я ненавижу тебя! Убирайся! Я тебя ненавижу! Я презираю всѣхъ счастливыхъ, всѣхъ богатыхъ! Уйди! Уйди... Добрыми бываютъ только несчастливые. Когда я была ребенкомъ, я знала одного чернаго невольника, котораго распяли на крестѣ. Онъ былъ добръ, онъ былъ полонъ любви и ему была извѣстна тайна жизни. Ты былъ бы не достоинъ умыть ему ногъ... Уйди!.. Я не хоту тебе видѣть!
Она легла на коверъ и всю ночь провела въ слезахъ, давая себѣ слово жить отнынѣ какъ жилъ Ѳеодоръ -- въ бѣдности и простотѣ. Но на другой же день, она окунулась во всѣ свои обычныя удовольствія. Сознавая, что красота ея не вѣчна, она торопилась взять съ нея всѣ радости, всю славу.
Въ театрѣ, гдѣ она появлялась съ болѣе серьезною подготовкою, чѣмъ когда-либо, она воспроизводила въ живыхъ образахъ мечты скульпторовъ, живописцевъ и поэтовъ. Признавая въ ея позахъ, движеніяхъ, въ походкѣ, ту божественную гармонію, на которой основаны міры, ученые и философы возводили совершенство ея таланта на степень добродѣтели и говорили: "Таиса настоящій математикъ!" Невѣжды, бѣдняки, униженные, робкіе, для которыхъ она тоже играла, благословляли ее какъ милость неба. Тѣмъ не менѣе, и среди похвалъ и восторговъ она бывала грустна и болѣе, чѣмъ когда-либо, боялась смерти. Ничто не могло отвлечь ее отъ ея грустныхъ мыслей, ни ея домъ, ни ея сады, про которые говорилъ весь городъ.
Деревья въ ея садахъ были выписаны за дорогую цѣну изъ Индіи и Персіи, ручьи живой воды орошали ихъ, развалины колонадъ, дикія скалы мастерски исполненные искуснымъ строителемъ, отражались въ озерѣ, въ которомъ любовались собою статуи. Посреди сада возвышался гротъ нимфъ, назывался онъ такъ потому, что у входа стояли три женскія фигуры изъ раскрашеннаго воска. Женщины эти снимали съ себя одежды и собирались въ ванну. Въ страхѣ, что ихъ увидятъ, онѣ испуганно озирались и казались живыми. Свѣтъ проникалъ въ это убѣжище черезъ струи воды, которыя смягчали его. По стѣнамъ, какъ въ священныхъ гротахъ, висѣли вѣнки, гирлянды и картины, въ которыхъ прославлялась красота Таисы. Были тутъ и трагическія маски и комическія, облеченныя въ яркія краски, были картины, изображающія театральныя сцены, забавныя фигуры сказочныхъ животныхъ. Посрединѣ возвышался на пьедесталѣ маленькій Эросъ изъ слоновой кости, античной артистической работы. Это былъ подарокъ Никіаса. Въ углубленіи стояла черная мраморная коза, шесть алебастровыхъ козлятъ тѣснились у ея сосковъ, но она съ приподнятыми ногами, со вздернутой головой, казалась готовою прыгнуть на скалы. Полъ былъ устланъ византійскими коврами, подушками, вышитыми желтокожими изъ Катея, и шкурами ливійскихъ львовъ.
Изъ золотыхъ курильницъ незамѣтно разливалось благоуханіе. Изъ большихъ ониксовыхъ вазъ тянулись персей въ цвѣту. А тамъ въ глубинѣ, въ тѣни и пурпурѣ, блестѣли золотые гвозди въ гигантской черепахѣ изъ Индіи, которая была опрокинута и служила ложемъ комедіантки. Вотъ здѣсь-то, подъ журчанье воды, среди благоуханій и цвѣтовъ, Таиса, лежа, полная нѣги, бесѣдовала съ своими друзьями въ ожиданіи ужина, или размышляя одна о всей лжи театра и о скоротечности жизни.
Однажды, послѣ игръ, она отдыхала въ гротѣ нимфъ. Она разсматривала себя въ зеркало и при видѣ первыхъ признаковъ увяданія своей красоты размышляла съ ужасомъ о времени сѣдыхъ волосъ и морщинъ. Напрасно она успокоивала себя мыслью, что можно вернуть свѣжесть молодости, стоитъ только для этого сжечь какія-то травы, приговаривая кабалистическія слова. Неумолимый голосъ говорилъ ей: "ты состаришься, Таиса, ты состаришься!" И холодный потъ ужаса выступилъ у нея на лбу. Она снова съ безграничною нѣжностью посмотрѣла на себя въ зеркало и рѣшила, что она еще очень хороша и достойна любви. Улыбаясь сама себѣ, она воскликнула: "во всей Александріи нѣтъ женщины, которая могла бы соперничать со мною въ гибкости таліи, въ граціи движеній, въ красотѣ рукъ, а руки, о зеркало, это настоящія цѣпи любви!.."
Восхищаясь собою, она вдругъ замѣтила передъ собою незнакомца худого, съ блестящими глазами, съ небритою бородою, въ богатомъ вышитомъ одѣяніи. Она выронила зеркало и въ ужасѣ вскрикнула.
Пафнутій молча стоялъ передъ нею и, пораженный ея красотою, творилъ слѣдующую молитву: