Успокоенный такою помощью, подкрѣпленный, убѣжденный, онъ произнесъ со строгостью достойною испытаннаго пустынника.
-- Если ты отдашься мнѣ, неужели ты думаешь, что ты скроешься отъ Бога?
Она покачала головою.
-- Отъ Бога! Кто велитъ ему наблюдать затѣмъ, что дѣлается въ гротѣ нимфъ? Пускай Онъ отвернется отъ насъ, если мы оскорбляемъ его. Но чѣмъ можемъ мы его оскорбить? Разъ Онъ насъ создалъ, Онъ не можетъ ни сердиться на насъ, ни удивляться, если мы таковы, какими Онъ насъ создалъ, и слѣдуемъ влеченьямъ нашей природы... Слишкомъ часто говорятъ за Него и приписываютъ Ему чужія мысли. Ты самъ, чужестранецъ, развѣ знаешь Его? Кто ты, чтобы говорить мнѣ отъ Его имени?
При этихъ словахъ монахъ распахнулъ роскошное золотое одѣяніе и, показывая свою власяницу, сказалъ:
-- Я Пафнутій, монахъ изъ Антиноэ, пришелъ изъ Св. Пустыни. Рука, выведшая Авраама изъ Халдеи и Лота изъ Содома, отрѣшила меня отъ міра. Я пересталъ уже существовать для людей. Но образъ твой явился мнѣ въ моемъ песчаномъ Іерусалимѣ и я позналъ, что ты полна порока и что смерть въ тебѣ. И вотъ я предъ тобою, о женщина, какъ передъ мертвою и говорю тебѣ: "Таиса, воспрянь!"
При словахъ: Пафнутій, монахъ, пустыня, она поблѣднѣла отъ ужаса. Съ распущенными волосами, рыдая, она упала къ его ногамъ и, простирая къ нему руки, молила:
-- Не губи меня! Зачѣмъ пришелъ ты? Чего хочешь ты? Не губи меня! Я знаю, что святые изъ пустынь ненавидятъ женщинъ, которыя, какъ я, существуютъ для того, чтобы нравиться. Я боюсь твоей ненависти, боюсь, чтобы ты не погубилъ меня. Я вѣрю въ твою силу. Но знай, Пафнутій, что меня не за что ни презирать, ни ненавидѣть. Я никогда, подобно многимъ мужчинамъ, съ которыми мнѣ приходилось сходиться, не осмѣивала твоей добровольной нищеты. Ты, въ свою очередь, не зачти мнѣ въ преступленіе мое богатство. Я красива и имѣю талантъ къ играмъ. Но я не избирала себѣ профессіи и не развивала въ себѣ наклонностей. Я была создана для того, что я дѣлаю. Я создана для того, чтобы плѣнять мужчинъ, и ты самъ сейчасъ говорилъ мнѣ о своей любви ко мнѣ. Не воспользуйся твоими знатями на погибель мою. Не произноси тѣхъ словъ, отъ которыхъ я бы могла лишиться красоты или превратиться въ соляную статую. Не пугай меня, я и безъ того достаточно напугана, не лишай меня жизни, я такъ боюсь смерти!
Онъ сдѣлалъ знакъ, чтобъ она встала.
-- Успокойся, дитя мое. Я пришелъ не стыдить тебя и не презирать тебя. Я пришелъ отъ имени Того, Кто у колодца пилъ изъ кувшина Самарянки, отъ имени Того, Кто послѣ ужина въ жилищѣ Лазаря позволилъ Маріи умастить свои ноги благовонными маслами. Я самъ не безъ грѣха и не брошу первый въ тебя камнемъ. Я часто дурно пользовался милостями, которыми Богъ осыпалъ меня. Меня привела сюда не злоба, а состраданіе. Я безъ лжи могъ говорить тебѣ слова любви, такъ какъ рвеніе сердца привело меня къ тебѣ. Я пылаю къ тебѣ огнемъ милосердія и если бы очи твои, которыя привыкли видѣть только грубыя наслажденія плоти, умѣли смотрѣть на предметы, являющіеся въ мистическомъ видѣ, ты бы признала во мнѣ вѣтку отъ огненнаго кустарника, который Господь показалъ на горѣ старцу Моисею, гдѣ онъ показалъ истинную любовь, которая охватываетъ насъ, не сжигая, и которая не оставляетъ по себѣ ни угольевъ, ни пепла, а на вѣки передаетъ благоуханіе всему, къ чему она прикасается.