-- Говори, говори, Дрозея, что бы ты ни говорила, приходится восхищаться всякій разъ, какъ ты откроешь ротъ, у тебя такіе чудные зубы.
Въ это время въ залъ вошелъ почтенный старецъ, небрежно одѣтый, съ гордо поднятою головою, медленною поступью, и обвелъ спокойнымъ взглядомъ всѣхъ присутствующихъ. Котта указалъ ему на мѣсто возлѣ себя, на своемъ ложѣ.
-- Эвкритъ!-- воскликнулъ онъ,-- добро пожаловать! Не сочинилъ ли ты за этотъ мѣсяцъ новаго трактата философіи? Это, если я не ошибаюсь, девяносто второй отростокъ того тростника Нила, который ты возростилъ твоею аттическою рукою.
Поглаживая свою серебристую бороду, Эвкритъ отвѣчалъ:
-- Соловей созданъ для того, чтобы пѣть -- а я для того, чтобы воспѣвать безсмертныхъ боговъ.
Доріонъ. Въ лицѣ Эвкрита привѣтъ послѣднему изъ стоиковъ. Строгій и сѣдовласый, онъ среди насъ -- представитель нашихъ предковъ. Онъ одинокъ въ толпѣ людей и говоритъ слова, которымъ не внимаютъ.
Эвкритъ. Ты ошибаешься, Доріонъ. Философія добродѣтели не исчезла въ этомъ мірѣ. У меня много учениковъ въ Римѣ, въ Александріи и въ Константинополѣ. Многіе умѣютъ властвовать надъ собою, быть свободными и находятъ счастье въ отреченій отъ благъ. Многіе напоминаютъ собою Эпиктета и Марка Аврелія. Но если бы даже въ самомъ дѣлѣ добродѣтель исчезла съ лица земли, какое мнѣ до этого дѣло -- развѣ отъ меня зависитъ, чтобъ она существовала или не существовала? Только безумцы, Доріонъ, ищутъ счастья внѣ возможнаго для нихъ. Я не желаю ничего, чего бы не желали боги, и желаю всего, чего они желаютъ. При такихъ условіяхъ я уподобляюсь имъ и раздѣляю ихъ непогрѣшимыя радости. Если добродѣтель исчезаетъ, я ни чего не имѣю противъ этого, и эта примиримость доставляетъ мнѣ такое же наслажденіе, какъ высшее проявленіе моего разума или моего мужества. Во всемъ мудрость моя подражаетъ мудрости боговъ, и копія является драгоцѣннѣе оригинала: на нее потрачено больше труда, больше старанія.
Никіасъ. Понимаю. Ты присоединяешь себя къ божественному провидѣнію. Но если добродѣтель заключается только въ усиліи, Эвкритъ, въ этомъ напряженіи, въ силу котораго ученики Тенона думаютъ сдѣлаться похожими на боговъ, то лягушка, которая раздувается до надежды превратиться въ быка, есть высшая степень стоицизма.
Эвкритъ. Ты по обыкновенію смѣешься, Никіасъ, и, какъ всегда, превосходно смѣешься надъ собой. Но если быкъ, о которомъ ты упомянулъ, дѣйствительно богъ, такой какъ Аписъ или тотъ подземной быкъ, главнаго жреца котораго я вижу здѣсь, и если лягушка, проникшись мудростью, съумѣетъ превратиться въ него, развѣ не будетъ она выше быка и развѣ ты можешь запретить восхищаться ея великодушіемъ?
Четыре невольника внесли на столъ цѣлаго вепря, покрытаго шелковистою щетиною.