Никіасъ. Это восхитительно. Но, говоря откровенно, Гермодоръ, я не вижу большой разницы между "все" и ничего. Мнѣ кажется, нѣтъ даже словъ, чтобъ выразить эту разницу. Безконечное страшно походитъ на ничто, оба эти понятія одинаково внѣ пониманія. По моему, совершенство при такихъ условіяхъ обходится дорого: за него приходится платиться всѣмъ существомъ; чтобы достичь его, надо перестать существовать. Эта такая немилость, которой не избѣжалъ даже самъ Богъ съ тѣхъ поръ, какъ философамъ вздумалось его совершенствовать. Если мы не знаемъ, что значитъ не существовать, мы не можемъ знать и того, что значитъ существовать. Мы ровно ничего не знаемъ. Говорятъ, людямъ невозможно столковаться. Мнѣ кажется, напротивъ, несмотря на шумъ нашихъ споровъ, что имъ невозможно въ концѣ-концовъ не пасть вмѣстѣ погребенными одинъ подлѣ другого подъ грудой накопленныхъ ими противорѣчій, какъ Пеліонъ на Оссу.
Котта. Я очень люблю философію и изучаю ее на досугѣ; но для меня она понятна только въ книгахъ Цицерона. Рабы, наполните чаши подслащеннымъ виномъ!
Каликратъ. Странное дѣло! Когда я голоденъ, я думаю о времени, когда поэты-трагики садились за столъ добрыхъ тирановъ, и у меня такъ и текутъ слюнки. По только я прикоснусь къ вину, которымъ ты насъ такъ щедро угощаешь, великодушный Луцій, я мечтаю лишь о междоусобныхъ распряхъ и героическихъ битвахъ. Я краснѣю при мысли о томъ, что живу во времена безъ славы, я взываю къ свободѣ и мысленно проливаю кровь съ послѣдними римлянами на Филиппійскихъ поляхъ.
Котта. При закатѣ республики мои предки погибли вмѣстѣ съ Брутомъ за свободу. Но подлежитъ сомнѣнію, не было ли то. что ни называли свободою римскаго народа, возможностью властвовать надъ нимъ. Я не отрицаю, что свобода есть первое благо націи. Но чѣмъ дальше я живу, тѣмъ болѣе я убѣждаюсь, что только сильное правительство въ состояніи обезпечить благополучіе націи. Въ продолженіе сорока лѣтъ я занималъ самые высокіе посты государства, и я опытомъ пришелъ къ убѣжденію, что народъ угнетенъ, когда власть слаба. И потому тѣ, которые подобно большинству риторовъ, стараются ослабить власть, совершаютъ преступленіе. Если воля одного чековѣка иногда пагубна, то согласіе цѣлаго народа дѣлаетъ всякое рѣшеніе невозможнымъ. Прежде чѣмъ настало величіе римской имперіи, народъ бывалъ счастливъ только при разумныхъ деспотахъ.
Гермодоръ. Мое мнѣніе. Люцій, таково, что нѣтъ формы правленія, которая была бы дѣйствительно хороша, да, вѣроятно, ея и не можетъ быть,-- иначе греки, перепробовавшіе столько разныхъ формъ, напали бы на эту настоящую. Въ этомъ отношеніи нечего разсчитывать и на будущее. Несомнѣнные признаки заставляютъ думать, что міръ близокъ къ паденію въ невѣжествѣ и варварствѣ. Намъ дано было присутствовать при страшной агоніи цивилизаціи. Изъ всѣхъ радостей, которыя даютъ разумъ, наука и добродѣтель, у насъ осталась только одна -- смотрѣть, какъ мы умираемъ.
Котта. Несомнѣнно, что голодъ народа и дерзость Варварой, страшные бичи. Но съ хорошимъ флотомъ, хорошею арміею, хорошими финансами...
Гермодоръ. Къ чему самообольщеніе? Угасающая имперія -- легкая добыча для варваровъ. Города, сооруженные геніальностью эллиновъ и латинскимъ терпѣніемъ, скоро будутъ захвачены пьяными дикарями. На землѣ не будетъ ни искусства, ни философіи. Изображенія боговъ будутъ низвержены; и въ храмахъ, и въ душахъ настанетъ ночь для разума и смерть для міра. Развѣ можно предположить, что сарматы будутъ заниматься учеными трудами, что германцы станутъ заниматься музыкою и философіею, что кведы, и маркоманы начнутъ почитать безсмертныхъ боговъ? Нѣтъ, все приходить къ паденію. Старый Кинотъ -эта колыбель міра -- сдѣлается его могилою; Серапису, богу смерти, будетъ воздаваться поклоненіе смертныхъ, и я буду послѣднимъ жрецомъ послѣдняго бога.
Въ эту минуту странная фигура приподняла завѣсу, и передъ пирующими появился маленькій горбунъ съ острой, плѣшивой головой. Онъ былъ одѣтъ въ азіатскомъ вкусѣ, въ голубой тюникѣ, и вокругъ ногъ, какъ у варваровъ, на немъ были красные штаны съ золотыми звѣздами. Пафнутій призналъ въ немъ Маркуса Аріанина и, устрашась молніи и грома, поднялъ руки къ верху и поблѣднѣлъ отъ страха. Одно присутствіе этого еретика сдѣлало то, чего не могли сдѣлать на этомъ пиршествѣ дьяволовъ, ни проклятія язычниковъ и ложныя ученія философовъ -- онъ совершенно растерялся. Онъ хотѣлъ бѣжать, но, взглянувъ на Таису, успокоился. Онъ прочиталъ въ душѣ ея и понялъ, что она, которой суждено было сдѣлаться святой, уже охраняла его. Онъ взялся за полу ея длиннаго платья и мысленно молился Христу Спасителю.
Восторженный шопотъ встрѣтилъ появленіе этого человѣка, котораго звали Платономъ христіанъ. Первый обратился къ нему Гермодоръ.
-- Пресвѣтлѣйшій Маркусъ, мы всѣ счастливы тебя видѣть, и ты пришелъ какъ нельзя болѣе кстати. Изъ христіанскаго ученія мы знаемъ только то, что проповѣдывалось публично. Понятно, что такой философъ, какъ ты, не можешь думать такъ, какъ думаетъ не развитой человѣкъ, и намъ весьма любопытно будетъ узнать твое мнѣніе о главныхъ таинствахъ религіи, которую ты исповѣдуешь. Нашъ дорогой Зеноѳемисъ, какъ ты знаешь, любитель символовъ допрашивалъ сейчасъ нашего знаменитаго Пафнутія о книгахъ евреевъ. Но Пафнутій не далъ ему отвѣта, и въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго, гость нашъ посвятилъ себя молчанію, и Богъ наложилъ печать на его уста въ пустынѣ. Но ты, Маркусъ, который говоришь въ собраніяхъ христіанъ и въ совѣтахъ божественнаго Константина, ты, если только пожелаешь, можешь удовлетворить наше любопытство, открывъ намъ христіанскія истины, которыя сокрыты въ притчахъ христіанъ. Первою изъ этихъ истинъ не является ли существованіе Бога единаго, въ котораго я, лично, твердо вѣрю?