Доріонъ не сталъ слушать далѣе и проскользнулъ къ Дрозеи, приглашавшей его взоромъ, чтобы отвлечь его отъ своей подруги. Зеноѳемисъ, занявъ покинутое мѣсто, поцѣловалъ Таису въ губы.
Тайса. Я считала тебя болѣе добродѣтельнымъ.
Зеноѳемисъ. Я достигъ совершенства, а въ такомъ положеніи люди не подчинены никакому закону.
Тайса. А развѣ ты не боишься опорочить твою душу въ объятіяхъ женщины?
Зеноѳемисъ. Тѣло можетъ уступить желанію безъ того, чтобы душа принимала въ этомъ какое-либо участіе.
Тайса. Убирайся! Я хочу, чтобы меня любили и тѣломъ, и душой. Всѣ эти философы -- козлы.
Лампы тухли одна за другою. Блѣдный день, проникавшій въ промежутки между портьерами, освѣщалъ багровыя лица и напухшія глаза собесѣдниковъ. Аристобулъ, свалившійся съ сжатыми кулаками рядомъ съ Хереасомъ, во снѣ посылалъ своихъ конюховъ къ воронамъ. Зеноѳемисъ сжималъ въ объятіяхъ растерзанную Филину. Доріонъ лилъ на открытую грудь Дрозеи капельки вина, подобно рубинамъ скатывавшіяся съ бѣлой груди ея, взволнованной смѣхомъ, причемъ философъ преслѣдовалъ ихъ своими губами и пилъ съ атласнаго тѣла. Эвкритъ всталъ; положивъ руку на плечо Никія, онъ увлекъ его въ глубь залы.
-- Другъ,-- сказалъ онъ ему,-- если ты продолжаешь еще размышлять, скажи, о чемъ думаешь?
-- Я думаю, что любовная связь съ женщиной -- это сады Адониса.
-- Что ты хочешь этимъ сказать?