Затѣмъ они заговорили о смерти.
-- Я желаю, чтобы она застала меня за самоисправленіемъ, внимательнымъ ко всѣмъ моимъ обязанностямъ. Передъ лицомъ ея я воздѣну чистыя руки мои къ небесамъ и скажу богамъ: "Боги, образы ваши, помѣщенные вами во храмѣ души моей, я не осквернилъ ничѣмъ, я увѣшалъ его своими мыслями, наравнѣ съ гирляндами, листьями и вѣнками. Я жилъ сообразно съ вашимъ провидѣніемъ. Я довольно жилъ".
Говоря это, онъ поднялъ руки къ небу и лицо его блистало отъ свѣта. На одну минуту онъ задумался. Затѣмъ снова началъ онъ съ глубокой радостью:
-- Отлѣпись отъ жизни, Эвкритъ, подобно тому, какъ падаетъ зрѣлая оливка съ благодарностью къ дереву, носившему ее, и благословляя землю, ея кормилицу!
Съ этими словами, вытащивъ изъ складки своего платья обнаженный кинжалъ, онъ всадилъ его себѣ въ грудь.
Когда слушатели его всѣ вмѣстѣ схватили его руку, остріе кинжала проникло уже въ сердце мудреца. Эвкритъ упокоился. Гермодоръ и Никій снесли блѣдное окровавленное тѣло на одно изъ праздничныхъ ложъ, посреди пронзительныхъ криковъ женщинъ, брюзжанья гостей, обезпокоенныхъ въ ихъ дремотѣ, и сладострастныхъ вздоховъ, заглушавшихся въ тѣни ковровъ. Старый Котта, пробужденный отъ своего солдатскаго сна, былъ уже около трупа, разсматривая рану и крича:
-- Позвать моего доктора Аристея.
Никій покачалъ головой:
-- Эвкритъ не существуетъ болѣе. Онъ хотѣлъ умереть такъ, какъ другіе желаютъ любить. Онъ, подобно всѣмъ намъ, повиновался неисповѣдимому влеченію. И вотъ теперь онъ уподобился богамъ, у которыхъ нѣтъ никакихъ желаній.
Котта сталъ бить себя по лбу: