Съ наступленіемъ праздника Пасхи въ этомъ городѣ чудесъ было такое стеченіе народа, что старики полагали, не вернулись ли уже они къ временамъ античныхъ таинствъ. На обширномъ пространствѣ смѣшивались, перепутывались, пестрое платье египтянъ, арабскіе бурнусы, бѣлые передники нубійцевъ, короткіе плащи грековъ, тоги съ длинными складками римлянъ, военные плащи и пурпуровые шаровары варваровъ и затканныя золотомъ туники куртизанокъ. Женщины, закутанныя покрывалами, проѣзжали на ослахъ, предшествуемыя черными неграми, палочными ударами пролагавшими имъ путь. Акробаты, разостлавъ по землѣ свой коверъ, продѣлывали чудеса ловкости, элегантно жонглируя передъ собраніемъ безмолвныхъ зрителей. Заговариватели змѣй, съ вытянутыми руками, развертывали свои живые пояса. Вся эта толпа, блестѣла, сверкала, пылила, гудѣла, кричала, бранилась. Проклятія верблюжьихъ вожаковъ, которые стегали свой скотъ, выкрикиванія продающихъ амулеты противъ проказы и глазу, псалмопѣніе монаховъ, распѣвавшихъ священные стихиры, визгъ женщинъ, валявшихся въ пророческомъ припадкѣ, гнусенье нищихъ, повторявшихъ античныя пѣсни гарема, блеяніе барановъ, ослиный ревъ, скликаніе моряками запоздавшихъ пассажировъ, весь этотъ гамъ представлялъ собою оглушительный Содомъ, посреди котораго раздавался еще пронзительный голосъ маленькихъ голыхъ негровъ, сновавшихъ повсюду съ предложеніемъ свѣжихъ финиковъ.
И всѣ эти разнокалиберныя существа задыхались подъ бѣлымъ небомъ, въ густомъ воздухѣ, переполненномъ ароматомъ женщинъ, запахомъ негровъ, дымомъ жаренаго и парами камеди, которую богомолки покупали у пастуховъ и сжигали передъ столбомъ. Съ наступленіемъ ночи со всѣхъ сторонъ загорались огни, факелы, фонари, повсюду виднѣлись лишь красныя тѣни и темныя очертанія. Окруженный слушателями, присѣвшими на корточки, одинъ старикъ, лицо котораго освѣщалось чадившей лампой, стоя, разсказывалъ, какъ нѣкогда Битіу околдовалъ его сердце, вырвалъ его изъ груди его, вложилъ въ акацію и затѣмъ самъ обратился въ дерево. Онъ страшно жестикулировалъ, и жесты эти въ смѣшно-изуродованномъ видѣ повторяла его тѣнь, а восхищенная аудиторія испускала крики изумленія. Въ кабакахъ пьяницы, лежа на диванахъ, требовали себѣ пива и вина. Танцовщицы съ подрисованными глазами и обнаженными животами, представляли передъ ними религіозныя и сладострастныя сцены. Въ отдаленіи молодежь играла въ кости и въ пальцы, а старики въ потемкахъ гонялись за проститутками.
Одинъ столбъ, возвышавшійся надъ всѣми этими колебавшимися очертаніями, оставался неподвижнымъ. Голова съ коровьими рогами глядѣла во мракъ, а надъ ней между небомъ и землей бдѣлъ Пафнутій, не смыкая глазъ. Вдругъ луна поднимается надъ Ниломъ, напоминая собою обнаженное плечо богини. По холмамъ скользятъ свѣтъ и лазурь, и Пафнутію чудится, какъ будто тѣло Таисы блеститъ въ отблескахъ воды, посреди сапфировъ ночи.
Дни проходили за днями, монахъ не сходилъ съ своего столба. Съ наступленіемъ дождливой погоды, небесная влага, проникая сквозь щели крыши, обливала его тѣло; онѣмѣлые члены его потеряли способность двигаться. Сожженная солнцемъ, покраснѣвшая отъ росы, кожа его потрескалась; огромныя язвы снѣдали его руки и ноги. Но желаніе обладать Таисой пожирало его внутренно, и онъ восклицалъ:
-- Боже Всемогущій! Этого еще мало. Новыя искушенія! Снова нечистыя мысли! Снова чудовищныя желанія! Спаситель, пусть пройдетъ черезъ меня все сладострастіе человѣчества, дабы я все искупилъ его. Если это и вымыселъ, что Аргосская сука приняла на себя грѣхи міра, какъ я слышалъ это отъ нѣкихъ лжеучителей, однако, басня эта содержитъ въ себѣ сокровенный смыслъ, истину котораго я познаю теперь. Ибо справедливо, что мерзости народовъ проникаютъ въ душу праведнаго, чтобы затеряться въ ней, какъ въ колодцѣ. Точно такъ же истинно, что души праведниковъ бываютъ болѣе осквернены нечистью, нежели оной найдется въ душѣ какого бы то ни было грѣшника. Вотъ почему славлю я Тебя, Господи, за то, что Ты сдѣлалъ изъ меня сточную трубу вселенной.
Но вотъ въ одинъ прекрасный день въ святомъ городѣ поднялось сильное волненіе: очень высокая особа, одинъ изъ знаменитѣйшихъ людей, префектъ Александрійскаго флота, Луцій Аврелій Котта, намѣренъ былъ посѣтить Пафнутія.-- "Онъ ѣдетъ уже, близко",-- гудѣло въ народѣ.
Извѣстіе было истинно. Старый Котта, отправившись инспектировать каналы и навигацію Нила, неоднократно выражалъ желаніе посмотрѣть столиника и новый городъ, который назвали Стилополисомъ. Однажды, утромъ, стилополитяне увидѣли, что вся рѣка усѣяна парусами. Стоя на борту золоченой галеры, обтянутой багряницей, показался Котта, въ сопровожденіи своей флотиліи. Онъ высадился на берегъ и двинулся впередъ, сопровождаемый своимъ секретаремъ, который несъ его записную книжку, и Аристеемъ, докторомъ его, съ которымъ онъ любилъ вести бесѣду.
За нимъ слѣдовала большая свита, и откосъ берега былъ покрытъ латиклавами (костюмы римскихъ сенаторовъ) и военными костюмами. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ столба Котта остановился и принялся разглядывать столиника, вытирая лобъ полой своей тоги. Своимъ отъ природы любознательнымъ умомъ онъ много наблюдалъ во время долгихъ своихъ странствованій. Онъ любилъ вспоминать и собирался впослѣдствіи написать пуническую исторію, книгу необычайныхъ вещей, видѣнныхъ имъ на своемъ вѣку. Повидимому, онъ сильно заинтересовался представившимся зрѣлищемъ.
-- Вотъ чудеса-то!-- говорилъ онъ, обливаясь потомъ и пыхтя.-- И, обстоятельство, достойное упоминанія, человѣкъ этотъ мой гость. Да, монахъ этотъ въ прошломъ году ужиналъ у меня, и послѣ того похитилъ комедіантку.
И обратясь къ секретарю своему, прибавилъ: