-- Вы, видно, хотите, чтобы я составил протокол. Что же,-- за этим дело не станет.
Услышав это, Кренкбиль медленно пожал плечами и бросил скорбный взгляд на полицейского, а потом на небо. Этот взгляд как будто говорил:
"Бог свидетель -- разве я нарушитель законов? Разве я не признаю декретов и правил, предписывающих мне ходить безостановочно? В пять часов я уже на Центральном рынке. С семи часов я натираю себе руки оглоблями, надрываясь от крика: "Капуста! Репа! Морковь!" Мне стукнуло уже шестьдесят. Я устал. А вы спрашиваете меня, не поднимаю ли я черное знамя восстания. Это -- издевательство, и насмешка ваша жестока".
То ли полицейский не заметил выражения этот взгляда, то ли не нашел оправдания неповиновению, но только он отрывисто и грубо спросил, поняли ли его наконец.
И вот как раз в эту минуту на улице Монмартр скопилось множество экипажей. Извозчичьи кареты, дроги, фургоны для перевозки мебели, омнибусы, ломовые телеги, притиснутые друг к другу, казались сцепленными и спаянными. Брань и крики носились в воздухе над этим остановившимся, клокочущим потоком.
Извозчики издали обменивались с мясниками отборными ругательствами, а кондуктора омнибусов, считая Кренкбиля причиной затора, обзывали его "поганым пореем".
Между тем на тротуаре теснились любопытные, привлеченные спором. Полицейский, видя, что на него смотрят, думал только о том, чтобы поддержать свой авторитет.
-- Ладно,--сказал он и вытащил из кармана засаленную записную книжку и огрызок карандаша.
Кренкбиль не отступался, подчиняясь внутреннему голосу. Впрочем, теперь он и не мог двинуться ни вперед, ни назад. Колесо его тележки, к несчастью, зацепилось за колесо повозки молочника.