Это говорил человек, которому было далеко за шестьдесят, судя по седине и морщинам, но который был одет щеголевато, как двадцатилетний юноша; увлеченный воспоминаниями молодости, он вытянул губы и запел дрожащим голосом арию из оперы "Ифигения в Тавриде".
- Что вы делаете, месье Фондрет! - воскликнула Атенаис. - Можно ли петь при таком холоде! Если бы мы сидели с вами за десертом у Фери перед бутылкой шампанского, то я готова была бы прослушать целого Орфея и не остановила бы вас; но зимою в Тюильрийском саду!..
- И на тощий желудок!
- Что хотели вы рассказать нам, мадемуазель Атенаис, по поводу новой трагедии? Будьте добры, сообщите, мы не станем прерывать вас.
- Вообразите себе, что он приложил руку к трагедии.
С этими словами Атенаис указала рукой на окна дворца.
- Как, император сочиняет стихи?
- В этом нет ничего удивительного, - сказала одна из дам. - Говорят, он пишет довольно сносные любовные послания.
- Уж не к императрице ли Жозефине?
- Знаете ли, как я узнала о его авторстве? - продолжала Атенаис. - Случайно проговорился Тальма. На днях он декламировал перед своими приятелями какое-то место из "Гектора", и когда один из них заметил, что "такие стихи пишут только дикари или капралы", то наш знаменитый актер воскликнул: "Эти стихи божественны! Поймите, что он написал их!"