Они вошли в большую мрачную комнату с двумя высокими окнами, из которых одно выходило во двор госпиталя, где росли тополя и сирень, а другое на улицу St.-Benoit. Стены были оклеены зелеными обоями и украшены четырьмя ландшафтами Клода Лоррена в простых рамках. Над жестким диваном с резной спинкой висели портреты Вашингтона, Франклина, в честь которого Бурдон получил имя Веньямина, и жирондиста Верньо. Мебель была обита зеленым шерстяным материалом, на полу лежал зеленый ковер. На широком столе, уставленном книгами и хирургическими инструментами, стояли две бронзовые лампы античной формы. В стене над зеркалом была вделана маска Медузы, против которой постоянно восставал Эгберт, находя ее неуместной в кабинете врача.
Бурдон пригласил своего гостя сесть и, не снимая шляпы с головы, подбежал к окну.
- Вот он огибает угол и смотрит сюда. Мы издали магнетически действуем друг на друга!.. Ну, кончено! Он исчез...
Бурдон отошел от окна и, бросив свою шляпу на кресло, беспокойно заходил по комнате. Голова его с густыми темными волосами и резко очерченным лбом была слишком велика для его тонкой фигуры; правое плечо было значительно выше левого, что в соединении с его живостью придавало ему вид кобольда; легкая насмешливая улыбка, не сходившая с его лица во время разговора, еще более увеличивала это сходство. Выражение его темных глаз было кроткое и мечтательное, но вследствие привычки или из желания придать себе строгий и мрачный вид он постоянно морщил брови и лоб.
- О чем вы думаете, Эгберт? - спросил он, останавливаясь перед ним.
- О смерти вашего отца. Впечатление было настолько сильным, что я до сих пор помню малейшие обстоятельства, сопровождавшие ее. Неужели опал, который я показывал вам, не поможет нам отыскать убийцу? На опале вырезан орел...
- Мне кажется несомненным, что это набалдашник хлыста, а не палки, как вы предполагали, но это безразлично. Всадник, играющий темную роль в этой истории, вероятно, принял меры предосторожности и давно купил себе новый хлыст.
- Вы опять будете смеяться надо мной и назовете мечтателем, но я тем не менее верю в возмездие...
- В Немезиду? Это своеобразное верование очень распространено в Париже. Но пройдитесь по улице Риволи или по которому-нибудь из бульваров, и вы увидите прямое противоречие этому. Кто владеет там лучшими домами? Подрядчики, которые крали и крадут у наших бедных солдат сапоги, одеяла, хлеб; подкупные льстецы, которые теперь лижут ноги императора, а перед этим ползали перед Дантоном и Робеспьером, креатуры Фуше, отребье всех партий, у которых на душе столько же постыдных дел, сколько волос на голове. Во главе их клятвопреступник, вор и убийца! Но я не должен говорить о Бонапарте; вы поклоняетесь ему, и он в своем роде недюжинный человек. Что же касается всех остальных, то это ничтожные и негодные гадины; а Немезида слишком приличная и чистоплотная богиня, чтобы заниматься ими.
- Вы озлоблены потому, что ваш идеал не осуществился и Франция предпочла империю республике. Что делать, если в решительную минуту оказался один Цесарь и не было Брута.