Сообразно с этими известиями составлен был эрцгерцогом план расположения войск, который по своей простоте был доступен последнему из офицеров. Задача его состояла в том, чтобы выбить неприятеля с занятой им позиции. Сюда должны были стянуться все австрийские войска. Гиллер со своим корпусом и дивизия генерал-лейтенанта Беллегарда получили приказ двинуться с правого фланга вдоль Дуная; войска Гогенцоллерна составляли центр; на левом фланге поставлен был корпус Розенберга, разделенный на две колонны: одна из них должна была направиться к Эслингену, другая - к Энцерсдорфу. Гренадеры, составлявшие резерв, заняли склон Бизамберга, поросший плодовыми деревьями. У Штаммерсдорфа велено было собраться венскому ландверу и волонтерам.
Расставленное таким образом войско, в девяносто тысяч человек, занимая сравнительно небольшое пространство, расположилось лагерем в ожидании предстоящего боя.
Медленно один за другим зажглись бесчисленные сторожевые огни. Издали раздавался грохот подъезжавших пушек и телег с боевыми снарядами; слышался лошадиный топот и мерные шаги пехоты. Но поблизости Штаммерсдорфа все было спокойно; только утром должен был отсюда выступить генерал Гиллер со своим корпусом, так как ему предстояло пройти самой короткой дорогой в Асперн.
Была тихая и звездная весенняя ночь. Живописно растянулся по равнине Маркфельда пестрый лагерь. Солдаты весело пируют. Несмотря на поражения, они не упали духом; их воодушевляет сознание, что они честно исполнили свой долг и в храбрости не уступали неприятелю. Между тем из этих десятков тысяч людей, собранных на обширной равнине, далеко не всем доступна была высокая идея свободы и любви к отечеству, за которую они жертвовали жизнью. Чехи, венгры и различные народы, входившие в состав Австрийской империи, не считали ее своей родиной и вряд ли отдавали себе отчет, зачем их привели сюда и почему они должны чувствовать ненависть к Наполеону. Их занимала война сама по себе, так как удовлетворяла их воинственным наклонностям и представляла удобный случай для наживы. Первый раз видели они в солдатском мундире сыновей богатых немецких бюргеров. Вступление в армию волонтеров из Северной Германии, многих юношей и мужей, освобожденных до сих пор от воинской повинности, подействовало обновляющим образом на устарелый и дряхлый организм австрийской солдатчины. Опять воскресло в немцах сознание общей национальности, воинственный рыцарский дух и чувство чести, которые некогда воодушевляли сборное войско принца Евгения Савойского и принесли ему победу над врагами. Все одинаково желали поддержать австрийское знамя, хотя только одни идеалисты ожидали от предстоящей битвы освобождения Европы и восстановления австрийской национальности, между тем как большинство испытывало тяжелое предчувствие трудного дня и сомнительного исхода битвы.
Ярко пылают огни на поле. Среди ночной тишины слышатся самые разнообразные звуки и тоны. Вот один спокойно спит под деревьями, закутавшись в свою шинель; товарищи его громко поют песни. Здесь бутылка переходит из рук в руки. Цыган, стоя перед гусаром, наигрывает ему на гитаре. Другие хладнокровно курят трубки, изредка обращаясь друг к другу. Старый сварливый капрал, сражавшийся при Гогенлиндене и Аустерлице, развеселившись от нескольких стаканов вина, рассказывает новичкам свои похождения и подробно распространяется о том, какого рода смерть может постигнуть их в предстоящей битве. Шумная толпа собралась у маркитантских палаток и телег; звонко раздается хохот хорошенькой маркитантки: солдаты наперебой добиваются у нее поцелуев. У поставленного на земле барабана идет картежная игра.
В гостинице Штаммерсдорфа собрался генералитет, офицеры и чины главного штаба. Все окна и двери открыты настежь. В комнатах горит множество свечей. Пустые стаканы постоянно наполняются заново венгерским вином.
Откуда-то принесено расстроенное фортепиано в залу гостиницы. По временам то один, то другой, проходя мимо, ударяет по клавишам. Дикая музыка, полная диссонансов! Но в ней выражается общее настроение.
Вот сидит начальство с важными, серьезными лицами; они взвешивают шансы на успех на следующий день, сравнивают свои и неприятельские силы. Здесь чокаются и провозглашают тосты за падение императора Наполеона, "за свободу, могущество и величие немецкой нации"; там обнимаются и со стаканом в руке клянутся в дружбе и верности. У окна сидит молодой офицер, подперев голову рукою; перед ним лежит лист почтовой бумаги; он старается излить душу в коротких многозначительных словах. Тяжелое предчувствие сдавило ему грудь. Он не переживет битвы. Кому пишет он - матери или своей возлюбленной?
Во дворе слышится ржание. Стоят оседланные лошади; они поднимают голову при каждом сигнале. Постоянно приходят люди с известиями. В стороне от шумного лагеря, на уединенной тропинке, проложенной вдоль утеса в лесной прогалине, ходят взад и вперед двое людей. Это Эгберт и граф Вольфсегг, который, против своего обыкновения, казался грустным и расстроенным.
- Мы, разумеется, знаем, что нам следует делать, - сказал граф. - Но мы сражаемся теперь не за освобождение мира, а за спасение национальной чести. Стадион, я и все наши друзья желали народной войны, а наши предводители ведут кабинетную войну. Выходит так, что один император враждует с другим. Где восстает народ, как в Тироле, там победа; она бежит от нашего эрцгерцога.