- Что вы хотите сказать этим, Ульрих? - спросила она взволнованным голосом.
- Это уже слишком! - воскликнул маркиз, топнув ногой. - Вы не имеете никакого понятия, граф, о французской верности! Уже сотни лет Бурдоны служат дому Гондревиллей. Мой дед, отец, я - все мы были для них хорошими и добрыми господами. Вы, кажется, забыли, что Веньямин Бурдон мой крестник; я ручаюсь, что он не изменит нам и будет так же верен и послушен, как его отец...
Граф Вольфсегг терпеливо ждал, пока успокоится старый маркиз, который представлял собою довольно комическое зрелище. Не помня себя от гнева, он бегал по комнате в шлафроке, размахивал своими худощавыми руками и несколько раз хватался за правый бок, как будто хотел вытащить шпагу с золотой рукояткой, подарок королевы Марии-Антуанетты, с которой не расставался в былые времена.
- Я не понимаю причины вашего гнева, - сказал спокойно граф. - Если вы окажетесь правы, то я охотно признаю свою ошибку. Но позвольте напомнить вам, что дня два тому назад Бурдон, прощаясь с нами, жаловался на республиканский образ мыслей своего сына и говорил, что его Веньямин, приверженец нововведений, безбожник и враг королевской власти. Имейте это в виду, мой дорогой маркиз, и сообразите, сколько жертв и какое самоотречение требуете вы от человека, почти неизвестного вам и только во имя того, что он ваш крестный сын. Мне кажется, что это обстоятельство не может иметь большого значения в глазах молодого вольнодумца. Когда во времена террора вы были приговорены к смерти в числе других эмигрантов, Жан Бурдон скупил на свое имя все поместья Гондревиллей в Лотарингии, чтобы они не сделались общественным достоянием, и, считая себя как бы вашим арендатором, из года в год посылал вам доход с земли, которая по закону принадлежала ему. Теперь Жан Бурдон умер внезапно, быть может, не сделав никакого распоряжения о своем имуществе и не сказав сыну последнего слова, которое могло бы обязать его отказаться от законного наследства ввиду исполнения долга, который он может не признать теперь. Строгое исполнение обязанности вассала, преданность и любовь слуги к господину - все это монеты старого времени, которые уже почти вышли из употребления.
Наступило общее молчание. Трудно было возражать что-либо против неумолимой логики графа Ульриха. Все шансы были на стороне того, что молодой Бурдон воспользуется правами, которые предоставлял ему закон, и что Гондревиллям грозит потеря всех наследственных поместий.
Маркиз с отчаянием бросился на стул.
- Нет! - воскликнул он. - Это невозможно! Неужели Веньямин Бурдон, мой крестник, мог сделаться масоном и республиканцем!.. Нет, вы ошибаетесь, граф Ульрих!..
- Библейский Веньямин смирился перед отцом своим Иаковом и покорно вышел к нему навстречу, - сказала маркиза. - Я убеждена, что и Веньямин Бурдон почтительно встретит нас у порога нашего дома, зная, что он получит за это от нас приличное вознаграждение.
- Но сперва нужно еще решить, сестра, каким образом вы переступите порог вашего дома! - ответил граф Ульрих. - Имя маркиза вычеркнуто из списка французских граждан; ваш сын сражается в Испании против Бонапарта.
- Да благословит его Господь! - сказала набожно маркиза.