-- На этотъ разъ ты ошибся, замѣтилъ со смѣхомъ графъ Эрбахъ. Мы избавили тебя отъ лишнихъ хлопотъ; позаботься только объ особѣ имперскаго графа и приготовь ему комнату наверху. А пока я отдохну здѣсь. Прошу васъ, садитесь патеръ Ротганъ, добавилъ графъ, указывая своему спутнику на маленькій столъ у окна, къ которому Рехбергеръ придвинулъ два стула.
Послѣдній не сводилъ глазъ съ своего господина, какъ будто хотѣлъ разглядѣть всякую морщину или перемѣну въ выраженіи лица, которая могла произойти во время ихъ разлуки. Рехбергеръ не сопровождалъ графа въ его послѣднемъ путешествіи и остался въ замкѣ въ качествѣ управляющаго богемскихъ имѣній графа. Онъ покорился этому, скрѣпя сердце, но для него не оставалось иного исхода: жена его умерла, и онъ не хотѣлъ оставить свою единственную взрослую дочь на чужой сторонѣ между католиками. Рехбергеръ былъ родомъ изъ Франконіи, какъ и графъ Эрбахъ, который по своему франконскому помѣстью носилъ титулъ графа священной римско-германской имперіи. Въ началѣ столѣтія, семейство графа водворилось въ Богеміи, вслѣдствіе покупки имѣній и заключенныхъ браковъ; скоро родъ ихъ занялъ видное положеніе между мѣстной аристократіей.
Чѣмъ больше Рехбергеръ смотрѣлъ на своего господина, тѣмъ тревожнѣе становилось выраженіе его лица. Въ наружности графа не произошло никакой перемѣны, онъ какъ будто сдѣлался еще стройнѣе; но, тѣмъ не менѣе, тяжелое чувство наполняло сердце вѣрнаго слуги. Неужели графъ прошелъ горы пѣшкомъ безъ слугъ. Что за странная фантазія! Съ другой стороны, что могло сблизить его съ этимъ священникомъ!.?..
Патеръ Ротганъ принадлежалъ къ бывшему іезуитскому ордену и пользовался большой милостью у правительства въ Прагѣ и у знатнаго дворянства.
Рехбергеръ, какъ истый лютеранинъ, приходилъ въ ужасъ при одномъ имени "іезуитъ". На своей франконской родинѣ, затѣмъ въ военномъ лагерѣ короля Фридриха и всюду, гдѣ ему потомъ приходилось бывать съ графомъ, онъ вездѣ слышалъ разныя исторіи объ ихъ громадномъ вліяніи, алчности, мстительности и жестокости. Ему казалось, что іезуиты играютъ ту же роль среди людей, какъ кроты и змѣи въ мірѣ животныхъ. Онъ былъ твердо убѣжденъ, что папа Ганганелли, уничтожившій іезуитскій орденъ, былъ втайнѣ лютеранинъ и что іезуиты отравили его медленнымъ ядомъ. Когда графъ женился на католической княжнѣ Шварценбергъ, вѣрный слуга откровенно высказалъ ему свои опасенія относительно этого брака, грозившаго опасностью его протестанскимъ убѣжденіямъ и спасенію души. Графъ, при своемъ тогдашнемъ легкомысліи и вольнодумствѣ, разсмѣялся ему въ лицо и спросилъ: не находитъ ли онъ въ немъ склонности къ монашеству?.. А теперь графъ неожиданно возвращается въ свой замокъ въ обществѣ іезуита. Неужели онъ до такой степени измѣнился въ Италіи, что обратился въ католичество! Рехбергеръ терялся въ догадкахъ, не предвидя конца ужасамъ, которые представлялись его воображенію.
Тотъ, къ кому относились всѣ эти опасенія, всего менѣе подозрѣвалъ ихъ и спокойно пилъ токайское.
Графъ Эрбахъ былъ человѣкъ лѣтъ тридцати, съ добрымъ, открытымъ лицомъ и ясными голубыми глазами. Его стройная, изящная фигура, высокій лобъ и тонкоочерченныя губы свидѣтельствовали о знатности происхожденія и великодушномъ сердцѣ. Но опытный физіономистъ, глядя на это красивое правильное лицо, гдѣ не было ни одной рѣзкой линіи, скоро замѣтилъ бы въ немъ отсутствіе упорной воли. Въ этомъ убѣждался всякій, кто близко зналъ графа Эрбаха. Это былъ человѣкъ, который легко подчинялся чужому вліянію; охотно брался за всякое дѣло, по никогда не кончалъ его, такъ какъ при своей порывистой и живой натурѣ не имѣлъ никакой выдержки и всегда дѣйствовалъ сообразно первому впечатлѣнію. Онъ беззаботно сидѣлъ у стола, облокотясь о спинку стула и скрестивъ ноги, въ своемъ коричневомъ бархатномъ камзолѣ съ золотыми пуговицами и въ свѣтломъ богато-вышитомъ длинномъ жилетѣ, изъ кармана котораго висѣла тяжелая старинная цѣпочка отъ часовъ. Дорожняя шляпа слегка прикрывала напудренные завитые волосы, приглаженные на вискахъ. Узкія изящныя руки были наполовину покрыты кружевными манжетами; пальцами одной руки онъ барабанилъ по столу, другая лежала на колѣняхъ. Во всей его позѣ, въ улыбкѣ, съ какой онъ осматривалъ тѣсную комнату и окружавшее его общество, не было и тѣни чванства, но только спокойное сознаніе преимуществъ, которыя даетъ богатство, образованіе и комфортабельное положеніе въ свѣтѣ.
Его спутникъ, сидѣвшій съ другой стороны стола, составлялъ рѣзкую противоположность съ нимъ. Помимо длинной одежды и темныхъ волосъ съ выбритой макушкой, маленькая, невзрачная фигура патера, съ его вкрадчивыми манерами, не имѣла ничего общаго съ рослой фигурой графа и его свободнымъ обращеніемъ. Но еще сильнѣе было другаго рода различіе между ними, которое трудно выразить на словахъ, но которое, тѣмъ не менѣе, чувствовалъ всякій. При взглядѣ на открытое лицо графа, каждому казалось, что онъ свободно читаетъ въ его доброжелательной душѣ, принимающей сердечное участіе въ людскихъ дѣлахъ, радостяхъ и горѣ, между тѣмъ, какъ маленькіе зеленоватые глаза патера оставались для всѣхъ закрытой книгой. Они какъ будто скользили по предметамъ, не останавливаясь ни на одномъ изъ нихъ; въ этихъ глазахъ было что-то темное, неразгаданное, но въ высшей степени непріятное. Патеръ Ротганъ былъ нѣсколькими годами старше графа; на видъ ему было около сорока лѣтъ; цвѣтъ его лица имѣлъ какой-то свинцовый оттѣнокъ; верхняя губа была значительно длиннѣе нижней и крѣпко сжимала ее. Патеръ выпилъ только небольшой глотокъ вина изъ стоявшаго передъ нимъ стакана.
На дворѣ бушевала буря; въ гостинницѣ наступила мертвая тишина.
Бюргеры не рѣшались продолжать свой разговоръ въ присутствіи графа; многіе изъ уваженія къ нему отложили въ сторону свои трубки.