Въ числѣ собравшихся гостей былъ одинъ неаполитанскій графъ, который при имени Пиччини всякій разъ называлъ его "божественнымъ", и считалъ нужнымъ громко выразить свой восторгъ. Больше всѣхъ говорилъ литераторъ и критикъ Лагарпъ, который бранилъ музыку Глюка, называя ее скучнымъ, монотоннымъ воемъ. Нѣсколько снисходительнѣе выражался о ней герцогъ Еоссе-Брисакъ, статный и красивый мужчина, другъ и возлюбленный графини Дюбарри, который стоялъ въ граціозной позѣ у камина. Онъ сдѣлалъ попытку защитить "Орфея" и доказывалъ, что эта опера представляетъ счастливое исключеніе между всѣми остальными произведеніями Глюка. Въ отвѣтъ на это, хозяйка дома, сидѣвшій рядомъ съ нею молодой господинъ съ высокомѣрнымъ выраженіемъ лица, по фамиліи Арембергъ, и Мармонтель, прославленный авторъ "Contes moraux", принявшій на себя роль basso buffo, пропѣли, утрируя, хоръ фурій изъ "Орфея".
Графъ Эрбахъ не въ состояніи былъ присоединиться къ веселому смѣху, вызванному комическимъ пѣніемъ. Сердце его болѣзненно сжалось. Сколько разъ въ Таннбургѣ слышалъ онъ звучный голосъ Короны, которая пѣла арію Орфея, умоляющаго Фурій о выдачѣ Евридики!
Что сталось теперь съ этой талантливой дѣвушкой? Неужели неумолимая судьба не сжалилась надъ ней и она до сихъ поръ не нашла себѣ надежнаго убѣжища!
-- Этотъ Глюкъ производитъ на меня впечатлѣніе помѣшаннаго, сказалъ Лагарпъ увѣреннымъ тономъ.-- Всѣ его сюжеты заимствованы изъ преисподней -- Альсестъ, Евридика, Ифигенія; вездѣ на заднемъ планѣ Харонъ и трехголовый Церберъ. Его музыка напоминаетъ бурный потокъ Стикса.
-- Я не знатокъ, но большой любитель музыки, сказалъ графъ Эрбахъ, задѣтый за-живое несправедливыми нападками на своего соотечественника.-- Мнѣ кажется, что музыканту, какъ и художнику, дозволено брать тѣ сюжеты, какіе вдохновляютъ его. Развѣ Глюкъ, изображая подземный міръ, не уноситъ насъ на небо дивными переливами звуковъ, не заставляетъ забывать всѣ наши страданія и горе...
-- Такъ говорятъ одни влюбленные, замѣтилъ улыбаясь герцогъ Брисакъ.
-- Или мечтатели, увлеченные нѣмецкой поэзіей, замѣтилъ Арембергъ.
-- Почему вы называете поэзію нѣмецкой? возразилъ графъ Эрбахъ.-- Развѣ чувство изящнаго не составляетъ общаго достоянія всѣхъ людей? Вся разница въ его силѣ и въ большей или меньшей способности воспринимать впечатлѣнія. Въ области искусства мы перестаекъ быть нѣмцами или французами, республиканцами или монархистами. Музыка болѣе чѣмъ всякое другое искусство подчиняется у всѣхъ народовъ однимъ и тѣмъ же законамъ и даже на дикаря производитъ извѣстное впечатлѣніе. Въ тѣ минуты, когда мы подъ вліяніемъ музыки отрѣшаемся отъ нашего земнаго существованія и испытываемъ высшее наслажденіе, какое дано человѣку, не все ли намъ равно, кто очаровалъ насъ -- Перголезе или Глюкъ, Гендель или Рамо?..
На лицѣ Аремберга выразилось нетерпѣніе; онъ съ видимой досадой поправилъ свое кружевное жабо, между тѣмъ какъ другіе гости согласились съ мнѣніемъ, высказаннымъ графомъ Эрбахомъ. Они были польщены, что нѣмецъ сопоставилъ ихъ соотечественника Рамо съ великими музыкальными знаменитостями, и готовы были простить ему его увлеченіе авторомъ "Орфея".
-- Онъ повидимому лично знакомъ съ Глюкомъ, сказалъ шепотомъ Лагарпъ сидѣвшему возлѣ него господину.