-- Что вы шьете такъ прилежно? спросилъ онъ.-- У васъ могутъ заболѣть глаза отъ усиленной работы.
-- У меня замѣчательно крѣпкіе глаза, если я до сихъ поръ не ослѣпла отъ слезъ. Вы спрашиваете, что я шью... я готовлю себѣ саванъ.
-- Неужели у васъ нѣтъ другой, болѣе пріятной работы?
-- Я не способна сегодня ни на какую другою работу; моя бѣдная голова идетъ кругомъ; мнѣ представляется, что эта комната все болѣе и болѣе наполняется тѣнями. Я не гожусь для вашего общества, графъ... сегодня годовщина...
-- Бѣдная мать! воскликнулъ графъ Эрбахъ, глубоко тронутый ея горемъ и чувствуя, что не въ состояніи болѣе скрывать отъ нея, что онъ знаетъ объ ея несчастьи.
Маделеной овладѣла сильная душевная борьба; она хотѣла изъ упрямства принять равнодушный видъ; но въ голосѣ Эрбаха было столько сердечности и искренняго желанія утѣшить ее, что она не выдержала и залилась горькими слезами.
-- Несчастное дитя! проговорила она рыдая,-- но еще несчастнѣе мать, которая должна была пережить ее.
-- Я узналъ эту печальную исторію отъ виконта Рошфора, сказалъ Эрбахъ, не находя словъ утѣшенія для такого горя.
-- Какъ она была добра и хороша собой! продолжала старуха, прижимая руки къ сердцу, между тѣмъ какъ крупныя слезы текли по ея щекамъ, покрытымъ глубокими морщинами. Она была красива, какъ ангелъ, даже тогда, когда ее вытащили изъ воды... Ее не захотѣли похоронить на кладбищѣ, хотя она была лучше многихъ и никогда не отказывала бѣдняку въ милостынѣ... Виконтъ черезъ своихъ друзей выхлопоталъ намъ позволеніе похоронить ее въ нашемъ саду... На ея могилѣ цвѣтутъ теперь розы...
Графъ Эрбахъ сидѣлъ молча и задумчиво слушалъ разсказъ Маделены.