Графъ пожалъ руку патеру. Гасликъ не могъ понять, что они говорили между собой, но вслѣдъ затѣмъ онъ ясно разслышалъ слова патера:
-- Ваше сіятельство, сказалъ онъ,-- графиня Рената приказала мнѣ передать вамъ свой сердечный привѣтъ. Она намѣревалась сама привезти въ Таннбургъ бѣдную дѣвушку, на долю которой выпало столько тяжелыхъ испытаній; но ея болѣзненное состояніе...
Гасликъ не дослышалъ конца фразы благодаря топоту лошадей.
-- Вы остановитесь у меня въ замкѣ, сказалъ графъ Эрбахъ,-- только знайте, что я васъ не отпущу изъ Таннбурга раньше недѣли.
Гедвига и патеръ Ротганъ сѣли въ карету, которая быстро покатилась къ замку. Графъ Эрбахъ остался на дорогѣ и пошелъ медленнымъ шагомъ въ ту сторону, гдѣ стоялъ священникъ.
-- Какова честь! подумалъ -Гасликъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ сердце его безпокойно забилось.-- Графиня хочетъ вернуться къ мужу!.. Неужели они помирились! Можно ли разсчитывать на постоянство великихъ міра сего, подумалъ онъ съ досадой.-- Если Лобковичъ и старуха Турмъ измѣнили мнѣ, то я пропалъ!.. Святой Непомукъ, по моги мнѣ!
Гасликъ вынулъ табакерку и взялъ щепотку табаку, чтобы придать себѣ бодрости. При этомъ онъ вопросительно взглянулъ на крестьянина.-- Не призвать ли его въ свидѣтели? спрашивалъ онъ себя.-- Кто знаетъ, о чемъ графъ намѣренъ бесѣдовать со мной!..
Зденко стоялъ на колѣняхъ у дороги передъ деревянной статуей Богородицы съ Предвѣчнымъ Младенцемъ на рукахъ и усердно молился. Когда карета поравнялась съ нимъ, онъ бросилъ робкій взглядъ на свою возлюбленную, чтобы убѣдиться, дѣйствительно ли она живой человѣкъ, а не привидѣніе. "Да, это Гедвига!" пробормоталъ онъ. "День суда cfeopo наступитъ для меня!.." За полчаса передъ тѣмъ онъ ропталъ на Бога и святыхъ, называлъ священника обманщикомъ, а теперь стоялъ у образа Богородицы, въ надеждѣ найти душевный покой.
-- Добрый вечеръ, г-нъ Гасликъ! сказалъ графъ, подходя къ священнику и отвѣчая на его подобострастный поклонъ- едва замѣтнымъ движеніемъ головы.
Хотя Гасликъ считалъ себя великимъ поборникомъ церкви и громилъ съ каѳедры богатства и привилегіи дворянъ, безсмертную душу которыхъ разъѣдаетъ грѣхъ и невѣріе, но тѣмъ не менѣе робѣлъ ври встрѣчѣ съ знатными людьми; гордость его переходила въ униженіе и рабскую угодливость. Въ подобныхъ случаяхъ, возвращаясь домой, онъ обыкновенно называлъ себя трусомъ и рабомъ тщеславія и говорилъ себѣ въ утѣшеніе, что "духъ бодръ, а плоть немощна". Сегодня же эта слабая сторона его натуры проявилась тѣмъ сильнѣе, что онъ чувствовалъ себя виноватымъ передъ графомъ.